– На мой взгляд, для идиота, который ухитрился подставиться под солнце без вуали примерно пятнадцать дней назад, ты слишком нахален.
Я начинаю злиться. Черт возьми, до чего она остра на язык, настоящая акробатка от критики, прямо на уровне «Цирка дю Солей»[1]. Я должен противостоять ее следующему кульбиту, если не хочу потерять жалкие остатки самоуважения, а потому убираю морщинку со лба и подтягиваю опущенные уголки губ. Ни за что нельзя выказать хоть малейшую эмоцию. Мать пристально смотрит на меня, но, поняв, что реакции не дождется, выкладывает следующую порцию ценных указаний. Теперь в программе один из ее любимых пунктов: какие сангинады[2] мне можно или нельзя употреблять, согласно ее личным наблюдениям.
– Осторожнее с говяжьей сангинадой, – напирает она, помахивая указательным пальцем. – Ты знаешь, что она у тебя плохо усваивается.
Я обмениваюсь через зеркало смущенным взглядом с отцом, и он одаряет меня одной из тех своих вечно немного грустных улыбок, от которых у меня душа переворачивается. Я знаю, что такой сын для него – сплошное разочарование. Нужно заметить, что мы с ним не слишком близки. Дело в том, что солнечный свет для меня смертельно опасен, и из-за этого мы мало чем можем заниматься вместе.
Думаю, его огорчает то, что сын так не похож на него. Зато моя старшая сестра (о, восхитительная, уникальная, сказочная Сюзель!) являет собой воплощение священного согласия между двумя мирами.
От матери со стороны Полночи она унаследовала дивную красоту, втяжные клыки и сногсшибательную силу. А благодаря отцу она может гулять под солнцем, есть полдневную пищу и вести нормальную жизнь среди людей.
А как же я? Мне достались все худшие свойства, как будто на генетической лотерее двух миров мне всучили проигрышный билет. Не верите? Погодите, сейчас выдам вам весь список, и вы уясните размеры моего несчастья.
От матери у меня вот что:
– аллергия на солнечный свет;
– пищеварительная система, которая не принимает ничего, кроме крови, крови и еще раз крови;
– вспыльчивый характер (вскипаю, как молоко), который, говорят, позже доставит мне неприятности.
А со стороны моего родителя – ничуть не лучше. Итак, чем он меня одарил:
– отчетливо заметная тучность, точнее, моя задница похожа на булку, а на бедрах после нажима остаются красные пятна;
– акне, то бишь угри, ведь юность была бы совсем тусклой без непрошеных гостей, которые фестивалят прямо у тебя на лице;
– близорукость, примерно как у крота.
Я знаю, что являюсь самым «гламурным» образчиком гибрида человека и вампира.
Все это мать, разумеется, держит под контролем и из кожи вон лезет, желая исправить посредством ограничений и приказов, которые я напрочь не соблюдаю. Это, пожалуй, единственный наш с отцом общий секрет: он наловчился доставлять контрабандой мои любимые сангинады, стараясь всегда добывать самые вкусные.
– Я буду использовать только легкие сорта сангинад, – обещаю я матери.
Она перебирает бусины и пощелкивает браслетом на своем запястье. На ее плече урчит Улисс – блуждающий огонек такого же сурового нрава, как и она. Ничего удивительного: эти огоньки, они же элементали[3], отражают характер ночных существ, их создающих. Он проводит время, изучающе меня разглядывая с самодовольным видом большого кота. Избавиться от него так же просто, как отрубить и подать семейству на обед жареной собственную руку; иначе я бы уже давно утопил его в ванне. Но полночники не трогают чужих огоньков. Никогда. Ни под каким предлогом.
Правда, с тех пор как Сюзель вернулась из Полночной школы со своим элементалем, Улисс оставил меня в покое, сосредоточив свою неприязнь на новоприбывшей. Однако в машине ему некого терзать, кроме меня. Вот почему его горящие гневом глазки сыплют искрами в данный момент.
А чего еще было ожидать?
Все свои пятнадцать лет я мог общаться с людьми не иначе как при посредстве сестры. Я вписывался на вечеринки, когда Сюзель приглашала своих приятелей. Возвращаясь из коллежа, она, когда удавалось улучить минутку, рассказывала мне о своих приключениях в мире дневного света.
Но все это было раньше. До того как эта предательница всадила мне нож в спину. По-вашему, слишком сильно сказано? Решайте сами.
Отъезд Сюзель в Полночную школу стал для меня шоком. Ведь это интернат с обязательным проживанием, и, когда я остался один, мой мир сузился: родной дом, близлежащие ландшафты да учеба на дому. Гулять в одиночку по лугам, прячась под паутинной вуалью, которая защищает меня от убийственных лучей солнца, мне казалось нелепым. А еще, между нами будь сказано, общение с Сюзель давало мне важное преимущество: компания не сводила взглядов с нее, а маленького толстячка в прикиде пчеловода рядом с нею не замечала в упор.
Без нее я из невидимого превратился в чересчур доступного взору, и эту перемену я, прямо скажем, не оценил (перевожу: это отвратно).
Потом она приехала на летние каникулы, и казалось, будто вместе с нею в наш дом вошло солнце.
