Я пыталась объяснить маме, что мы не можем просто сидеть и ждать, когда кончится война, что наша помощь нужна тем, кому в жизни повезло куда меньше, чем нам. Но она меня не понимает. Тот мир, который она знала, стремительно уходит в прошлое, и она уже не осознает, что к чему. Она целиком ушла в свои фантазии о том, какой должна быть жизнь. Если смерть папы стала для нее тяжким испытанием, то гибель Фредди, как я и боялась, полностью сломила ее дух. Даже теперь, когда после того, что произошло на мосту Тауэр-бридж, прошло столько месяцев, я вижу, как его горло перерезает нож и как он летит вниз. Слышу всплеск, когда его тело входит в воду. Я всегда буду винить себя в том, что его постигла такая ужасная смерть. Я должна была защитить его от Стражей. Должна была спасти. Я его подвела, и теперь он умер и унес с собой часть души нашей мамы.
Я благодарю духов за то, что выжил хотя бы Льюис. Позже он рассказал, что тогда попытался призвать на помощь свою магию, но все произошло так быстро, что ему не удалось бы спастись, если бы не пришли на выручку духи. Все трое: он, Фредди и головорез Стрикленда ушли глубоко под воду вместе, так и не расцепив рук. Головорез, ударившись о воду, сломал шею. Льюис сказал, что почувствовал, как духи-хранители помогают ему, как тянут его вверх. Фредди же вытащил из глубины и подтянул к набережной приставленный ко мне графом варвар-гот. Но моему бедному брату уже ничем нельзя было помочь. Смерть снова держала его в своих когтях, и на этот раз их было уже не разжать.
В клане какое-то время царил хаос. Поначалу я думала, что меня изгонят, но поскольку на нас надвигалась война, угроза со стороны Стражей стала реальностью, а их главарь показал свое истинное лицо, было решено, что клану будет нанесен слишком большой ущерб, если он лишится Верховной Ведьмы и его членам придется искать себе нового главу. Меня все еще преследует и изводит все тот же Темный дух. Похоже, Стражи после того, как им не удалось добыть Эликсир, играя на моей любви к брату, затаились и ждут удобного момента, чтобы ударить вновь. А пока они посылают ко мне служащего им духа, чтобы он терзал меня, видимо, надеясь, что, если не давать мне покоя, на меня будет легче оказать давление, когда они нападут в следующий раз.
– Вы дадите нам хлеба, голуба? – Передо мной стоит старик, держа в руках миску супа.
– Простите меня, конечно. – Я даю ему такой большой ломоть, какой только смею. Если я дам ему слишком много, сестра Эгнес сразу начнет возражать. Я понимаю, что погрузилась в размышления, забыв, где нахожусь, и трясу головой, чтобы избавиться от одолевающих меня мыслей. Какой смысл думать о том, чего нельзя изменить? Я не должна этого делать, ведь сейчас я нужна другим.
На то, чтобы накормить всех, кто пришел за едой, уходит два часа. К тому времени, когда подходят те, кто стоял в очереди последним, мы выскребаем из котлов остатки супа, а от хлеба уже не осталось ни крошки. Еще час мы тратим на то, чтобы вымыть котлы и половники и убрать столовую и кухню, чтобы можно было использовать их поутру. Взглянув на часы, я вижу, что уже почти четыре часа. Я обещала маме, что попью с ней чаю, и не должна опаздывать. Ей идут на пользу те короткие минуты, когда наше существование возвращается на круги своя. Я начинаю тереть котел быстрее, и в конце концов сестра Бернадетт, почувствовав, что я спешу, отсылает меня домой, сказав, что они могут справиться и без меня.
Я срываю с себя передник и торопливо прощаюсь с сестрами. Выйдя на улицу, я пускаюсь в путь. Я уже привыкла к тому, что выгляжу как пугало, и больше не обращаю внимания на удивленные взгляды, которые порой привлекает мой неопрятный внешний вид. Нелегко беспокоиться о таких пустяках, как кое-как уложенные волосы или платье, которое мне не идет. Я и так делаю слишком мало для этих ужасных времен. И мне не до тщеславия.
Когда я добираюсь до площади Фицрой, с меня льет пот. Платье, надетое на мне, я выбрала за то, что оно не стесняет свободы движений, и за носкость ткани, из которой оно сшито. Я надеюсь, успею незаметно подняться к себе, быстро переодеться и привести волосы в порядок, но в вестибюле меня останавливает голос мамы:
– Лилит! Лилит, это ты?
– Да, мама. Я иду переодеваться.
– Я тебя ждала. Уизерс принес чай в гостиную, так что иди сюда. Ты же знаешь, как я не люблю, когда чай перестаивается.
Вздохнув, я одергиваю юбку и, пытаясь придать своему лицу веселое выражение, иду в гостиную.
Как всегда, ее немощный вид причиняет мне боль. Она стала такой слабой, такой хрупкой. Сейчас она сидит у камина в огромном кресле с подголовником, в котором кажется еще более миниатюрной.
– Вот и ты. О, Лилит, дорогая, неужели ты выходила из дома в таком виде? – Явно шокированная, она подносит руку ко рту.
– Я помогала кормить бедняков в монастыре Пресвятой Марии, мама. Ты помнишь?
– Разумеется, помню. Я еще не совсем сошла с ума, что бы ты там себе ни думала.
– Я вовсе так не думаю.
