Но притом, что многие таны становятся робкими и испуганными при напоминании об угрозе Мидраута, меня это взвинчивает. Я задерживаюсь в Тинтагеле еще долго после того, как прибывает дневная смена танов, и возвращаюсь в Итхр, едва имея время на то, чтобы принять душ, схватить сумку и побежать на станцию. В выходные некоторые из моих друзей-рыцарей тоже предлагают задержаться и помочь мне в тренировках. Феба со смехом уговаривает меня сделать ее высокой, как дерево. Райф бросает в меня мячи для крикета, а я должна отбивать их, превращая в инспайров до того, как они в меня попадут. Рамеш что-то ободряюще болтает, когда я с помощью Иммрала выдергиваю из земли старый дуб, а потом снова сажаю его на место. Земля трещит от энергии инспайра, когда корни находят свое привычное место.
Что-то мешает мне сказать, чего мне стоит использование моей силы. Это было бы признанием слабости и доказало бы правоту Олли, а ни то ни другое меня не устраивает. Да и в любом случае что может значить небольшая боль по сравнению с теми ужасами, которые Мидраут насылает на людей? Так что я смиряюсь с головными болями, с кровотечением из носа и иногда из ушей и не обращаю внимания на молчаливые взгляды Олли, когда он замечает, как я отираю капли крови или тру лоб.
Но наконец он ломается. Как-то в воскресенье он врывается в мою комнату, сразу после того, как мы оба проснулись после тренировки. Я едва могу сосредоточиться на нем из-за терзающей меня мигрени.
– Бога ради, Ферн, ты же себя угробишь!
Мы оба осознаем, что папа вот-вот отправится в ванную, а это соседняя дверь.
– Я в порядке, – возражаю я, с трудом ворочая языком.
– Вот как? Значит, ты не будешь против, если я сделаю вот так…
Он смахивает с моего письменного стола стопку книг. Они падают на пол с глухим стуком, который рикошетом отдается в моем черепе. Я невольно испускаю стон.
– Да в любом случае какое тебе дело? – огрызаюсь я, уже сожалея о том, что собираюсь сказать, но не в силах остановиться. – Тебе же было все равно, когда меня сжигали заживо.
Олли нервно хохочет:
– Ты никогда это не отпустишь, да?
– А с какой стати? – Я неуверенно поднимаюсь на ноги. – Ты чуть не убил меня, и тебя даже не наказали!
– Ты и вправду так думаешь? – говорит он. Его глаза вспыхивают, он жестко смотрит на меня. – Если ты действительно думаешь, что я не был наказан, то ты еще более слепа, чем мне казалось.
В двери появляется папино лицо, на его бороде видны следы зубной пасты.
– Что здесь происходит?
Олли проскакивает наружу мимо него.
– Понятия не имею, – искренне отвечаю я.
Но через несколько дней я выясняю это. Ответ лежит на тихой дороге рядом с моим домом, в окружении банды хулиганов.
Это происходит, когда я иду домой после школы. Я обдумываю школьный день. Когда я вошла в колледж Боско, то обнаружила, что почти все девочки там выглядят совершенно одинаково: один и тот же лак для ногтей, серьги и тщательно уложенные косички. На мальчиках тоже было нечто вроде неофициальной униформы – серые клетчатые рубашки с рукавами, закатанными на одинаковую длину. Я спросила кого-то, не пропустила ли я какой-то приказ по школе, но в ответ услышала только смех. Общее впечатление было неуловимым, но определенно зловещим, и я словно опять очутилась в Аннуне, в чьем-то школьном сне.
Когда я повернула за угол, все еще гадая, может ли нечто столь простое, как одежда, иметь какое-то отношение к Мидрауту, я увидел Дженни и ее банду и застыла на месте. Это драка. Они кого-то толкают взад-вперед. Я пытаюсь прикрикнуть на них, но, как и в тот, последний раз, когда я увидела Дженни во плоти, немею от страха. Потом они вышвыривают свою жертву из круга. И я, вздрогнув, узнаю его. Это Олли. Он падает, как тряпичная кукла, прямо на дорогу и лежит, едва шевелясь. Дженни отходит от своей банды, чтобы вырвать у Олли школьную сумку. Мой первый порыв – бежать. Но я не могу бросить Олли вот так, на дороге.
– Ой! – Какая-то женщина одной рукой прижимает к себе ребенка, а в другой уже держит телефон. – Ой! Я звоню в полицию!
Дженни и ее гарем смотрят на нее и ретируются. Я склоняю голову, надеясь, что они меня не узнают.
– Ты как, милый? – Женщина, таща за собой малыша, подходит к Олли.
– Мм… – мычит Олли, пытаясь встать на ноги.
– Я позвоню в полицию, хорошо?
Я подбегаю к ним.
– Не нужно, – говорю я. – Это мой брат, я о нем позабочусь.
Я хватаю сумку Олли, поддерживаю его самого и почти несу по улице, не обращая внимания на протесты женщины. Я ни о чем его не спрашиваю, а он ничего не объясняет. Но я весьма заинтригована: как это мой красивый и популярный брат мог стать таким же, как я, – неприкасаемым.
Дома, приложив пакет со льдом к голове и смазав антисептиком ободранные руки, Олли начинает приходить в себя.
– Не говори ничего папе.
– Само собой.
Олли ковыляет к своей комнате. Но я не могу этого так оставить.
– Почему Дженни устроила тебе это?
Олли хмурится:
– Тебе нужна настоящая причина или что-то такое, что совпадет с твоим уютным убеждением в том, что я – нечто вроде инкарнации самого дьявола?
– Я не…
– Потому, что я спас тебя, – резко бросает Олли.
