Полночные близнецы полностью

Это утверждение звучит настолько глупо, что я смеюсь.

– Когда? Когда это ты меня «спас»? Когда обзывал меня ведьмой? – Мой голос взлетает. – Или когда отвел меня в Уонстед-Флэтс, чтобы сжечь заживо?

– Все не должно было зайти так далеко!

– Я провела там связанной несколько часов, а ты просто ушел!

Ощущение предательства вскипает во мне, такое же острое, как в тот самый день.

– Но это я позвонил в полицию, – огрызается Олли.

Я таращусь на него:

– Они говорили, что огонь увидел кто-то из соседей.

– Это был я. Я позвонил анонимно. Но Дженни за лето меня вычислила.

Я ищу какой-то смысл во всем этом.

– Значит, ты просто испугался, что тебя исключат, и хотел спасти собственную шкуру, только и всего. Ты никогда не делаешь ничего такого, что тебе не выгодно.

Олли мрачно смеется:

– Что, в отличие от святой Ферн? Да ты самая эгоистичная особа из всех, кого я знаю! Ты убедила себя, что все вокруг отвратительны и тебе незачем хоть что-то делать для них.

– Я тебе помогла сегодня, разве нет? Я не обязана была это делать!

– Да, и готов поспорить, что ты всю жизнь будешь напоминать мне об этом.

– Так это и есть твое великое наказание?

Я чувствую, как к глазам подступают слезы, но я ведь не расстроена – я в бешенстве!

– С тобой обращаются так же, как со мной обращались пять лет? Большое дело! У тебя есть все твои друзья в Аннуне. И ты по-прежнему папин любимчик. Через несколько лет ты закончишь учебу и начнешь новую жизнь. А у меня навсегда останется вот это! – Я показываю на следы ожогов. – И это будет всем напоминать о том, что со мной случилось.

– А как ты думаешь, почему я никому не говорил, что Дженни буквально каждый день подстерегает меня после занятий? Потому что я знаю, что заслужил это, ясно?

Олли отступает на шаг в сторону, проводя дрожащей рукой по волосам. А потом вдруг оборачивается с внезапным приливом энергии и выгоняет меня из своей комнаты.

– Это ты меня оттолкнула, Ферн. А не я тебя. Тебе это нравится. Если бы ты хотела, ты могла бы наладить отношения с другими, но ты не хочешь. А этот шрам просто дает тебе еще одно оправдание для твоего поведения. Могу поспорить, что это вообще лучшее, что с тобой случилось. Ты хотела, чтобы я тебе грубил, потому что так у тебя есть лучший предлог ненавидеть меня, чем настоящая причина – то, что я просто хорошо приспосабливаюсь. Я легко вписываюсь в группу, а ты – нет, и никогда не вписывалась, и никогда не будешь, и ты никогда мне этого не простишь.

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Я провела вечер, изводя себя обвинениями Олли. Я копалась в памяти, вспоминая, когда Олли впервые стал мне грубить, и первым ли он это сделал, и когда между нами возникло расстояние – до того или после? Я всегда прекрасно осознавала разницу между нами, я знала, что мой вид пугает людей и что папа, хотя и пытался это скрыть, испытывал больше привязанности к Олли. Но я же не была из-за этого в претензии к брату, я уверена, что не была. И соседские дети никогда в общем не обращались со мной как с отверженной, но во всех играх в парке мне доставалась роль злодейки. Зловредной ведьмы. Снежной королевы. Безумного альбиноса. Сначала это было весело, но через какое-то время это стало меня раздражать. Как-то раз папа сказал Олли, чтобы тот убедил остальных дать мне роль героя. И другие дети согласились – они бы сделали все, о чем их попросит Олли, как послушные лемминги. Но эта роль совершенно мне не подошла. Мои попытки произносить вдохновляющие речи провалились. Когда я вела всех в атаку на крепость злодея, моя группа растеряла строй, рассыпалась, дело кончилось проигрышем. И после этого мне просто легче было оставаться злодейкой. Это была моя роль.

В наш первый день в средней школе мы с Олли вошли туда, крепко держась за руки. Я это помню, потому что на стене в коридоре до сих пор висит сделанный папой снимок: я отвернулась от объектива, мой небесно-голубой плащ развевается на ветру. Олли весело улыбается папе, как бы говоря: «Мы отлично проведем время». Но то был последний день, когда я чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Вечером, сидя одна в своей комнате, я позволила себе признать то, что отрицала долгие годы.

Мне нужен Олли.

Но куда горше то, что я начала осознавать: расстояние между нами, пожалуй, в конце концов было создано не одним только моим братом. Да, он отдалялся от меня, но на каждый его шаг я отвечала прыжком в противоположном направлении. Я защищалась, но, возможно, воздвигнутая мной стена была слишком высокой, слишком широкой. Возможно, мне следовало дать Олли хоть какой-то шанс…

Когда я вошла в Тинтагель и впервые после нашей ссоры увидела брата, я мгновенно заметила, что между нами что-то изменилось. В конюшне он молча придержал поводья Лэм, когда я садилась в седло. Если Олли болтал с кем-то, когда нам объясняли что-то важное, я хлопала его по ноге своим ятаганом, вместо того чтобы наслаждаться тем, как он путается, когда учитель задает ему вопрос.