Полночные близнецы полностью

Он не ждет аплодисментов, и их нет. Вместо этого люди вокруг меня поднимают к губам сжатые кулаки, ногтями наружу. Знак уважения. Знак того, что они принадлежат ему и будут слушать только его.

А потом происходит нечто невероятно странное. Мидраут начинает говорить, и все его слова зачаровывают. Но я не могу в точности сказать, о чем именно он говорит. Что-то о важности держаться вместе, о необходимости противостоять миру единым фронтом. Он аккуратно, но точно жестикулирует, протягивая вперед руки, когда его речь доходит до высшей точки. И каждый раз, когда он это делает, я ощущаю всей грудью, что он словно впихивает в меня семена согласия, а к концу выступления из них уже вырастает целый лес, и каждая веточка тянется к Мидрауту. Я ловлю себя на том, что киваю разинув рот. И только когда он умолкает, часть этой силы гаснет. Я чувствую себя глупо из-за того, что оказалась втянутой в это. Впрочем, я одна. Все лица вокруг, даже тех людей, которые пришли не из-за Мидраута, пылают от адреналина, щеки у всех раскраснелись новой страстью ко всему, во что верит Мидраут, хотя я могу поспорить, что ни один человек в толпе не смог бы припомнить ни единого предложения из сказанного. Иммрал Мидраута – из тех, что имеют силу в Итхре так же, как в Аннуне, – это подлинный, целостный Иммрал. Такой стала бы и я, если бы мы с Олли не поделили все пополам.

Гул в толпе поначалу кажется неопределенным. Но он плывет от человека к человеку, все дальше, дальше, и я наконец разбираю слова.

– Один голос, – шепчет толпа. – Один голос. Один голос. Один голос.

Голос Мидраута. Они отказываются от собственных голосов, от своих собственных мыслей, и чувств, и взглядов.

Эта декламация не набирает громкость, но такое множество людей повторяет одно и то же, что это становится куда более зловещим, чем любое шумное ликование. Толпа начинает двигаться как единое существо, выходит с Трафальгарской площади на улицы, что ведут к Вестминстеру и зданию парламента. Мидраут наблюдает за людьми, на его лице блуждает сдержанная улыбка, но он не идет со всеми. Я тоже стою на месте, пока толпа плывет мимо меня. Я смотрю на Мидраута, пока он наконец не замечает меня. А я медленно, вопреки собственным намерениям, спускаю с головы капюшон. Я хочу, чтобы он знал: не всеми он может манипулировать. Пока еще не всеми.

Выражение его лица не меняется. Точнее, с его лица исчезают все эмоции. И именно поэтому я понимаю, что он видел меня в ту ночь в Аннуне и узнал сейчас. Он знает, что я одна из тех, кто украл его коробку-головоломку.

Мы долго еще смотрим друг на друга. Я уже не ощущаю толпы вокруг себя. Но только тогда, когда уголки рта Мидраута едва заметно поднимаются – понимающая улыбка, – я соображаю почему. Его молчаливая толпа застыла. Я окружена людьми. Меня пробирает холодом, но я не уверена, то ли это от погоды, то ли это волна ненависти, направленной на меня. Я стараюсь смотреть поверх голов, но я в самом центре площади, а она со всех сторон заполнена людьми, преданными Мидрауту. И здесь нет кинокамер, которые запечатлели бы то, что вот-вот произойдет.

Люди начинают смыкаться вокруг меня. Их взгляды изучают меня, мои ожоги и мои глаза. Сначала они ко мне не прикасаются. Им это физически неприятно. Но страх, желание уничтожить чужака в своих рядах слишком сильны. Одна рука хватает меня, потом еще одна и еще… С меня срывают куртку, я остаюсь в школьной форме. Мне видно, как за спинами людей Мидраут спускается с помоста. Он больше не наблюдает. Он доверяет своим людям.

Я кричу, надеясь воспользоваться молчанием последователей Мидраута к своей выгоде. Если я буду кричать достаточно громко, то, может быть, кто-нибудь за пределами площади услышит меня и пришлет помощь. Я уже ползу между чьими-то ногами, брыкаясь, кусая любого, кто пытается остановить меня. Мои руки в грязи, школьные брюки испорчены вконец. Кто-то сдергивает с меня одну туфлю.

– А ну, разойдись! – раздается вдруг чей-то крик.

Приближаются громкие шаги. Один из полисменов пробивается сквозь толпу и чуть не спотыкается об меня. Потом он и его товарищи поднимают меня и прячут за своими спинами, образуя кольцо, пока они выбираются из толпы.

Поскольку меня теперь нет рядом и сосредоточить свою ненависть не на ком, люди снова начинают декламировать: «Один голос» – и один за другим покидают площадь.

– Укройте ее одеялом, – слышу я знакомый голос. – И бога ради, арестуйте кого-нибудь!

– Так не получится, мэм, – говорит один из офицеров, но все же отходит.

Хелен Корди, член парламента, которая навещала меня после того костра, поворачивает меня лицом к себе.

– О боже. Ферн, да? Ферн Кинг? Как тебя угораздило вляпаться в такое?

Я не в силах ответить ей. У меня стучат зубы. Она обнимает меня.

– Похоже, тебе не повезло, юная леди, да?

– Это он н-натравливает всех на людей вроде меня, – бормочу я. – Он опасен. Он очень, очень опасен.

Хелен смотрит на меня прямо и открыто:

– Поверь, Ферн, – я точно знаю, что представляет собой этот человек и чего он хочет.