Я поднимаюсь по ступенькам к входной двери. Дверь заперта, но это не проблема – одним движением моей мысли замок открывается, и я вхожу. На первом этаже дома холодно и сыро. Но наверху воздух меняется. Я поднимаюсь на самый верхний этаж. Когда я прикладываю ладонь к двери комнаты на чердаке, я чувствую, что за ней кто-то есть.
Дженни лежит в постели, она в пижаме, одеяло натянуто до груди. Она неподвижно смотрит в потолок. Я уже на полпути вниз по лестнице, когда наконец останавливаю себя. Почему я бегу? Здесь Дженни для меня не опасна. В Аннуне сила на моей стороне.
Медленно, уверенная, что в любой момент Дженни может пошевелиться, я возвращаюсь в ее спальню. Но она не двигается, даже когда я машу ладонью перед ее лицом. Она из тех, кто пришел в этот мир невероятных возможностей, но только и может вообразить, что лежащей себя в кровати, точно так же как должно быть в реальном мире.
Вызвать огонь легко. Чтобы поддерживать его горение, требуется немножко больше усилий. Тупая боль в моем затылке нарастает вместе с пламенем. Я подхожу ближе к своей мучительнице, держа огонь прямо над своей ладонью. Но взгляд Дженни остается сосредоточенным на потолке, она не замечает меня. Она не осознает того, насколько она беззащитна. Прямо сейчас я – ее кукловод, ее ад, ее бог.
Огонь плывет над ее грудью, прямо над открытыми ключицами. Следующий шаг должен быть посложнее. Я никогда не делала такого прежде, по крайней мере сознательно. Сновидцы часто сами выбирают, что им видеть, слышать и чувствовать в Аннуне, пусть даже и делают это неосознанно. Из того, что Мидраут делал со сновидцами, я поняла, что способна преодолеть это. Вопрос в том, как именно.
Я осторожно кладу ладони на виски Дженни и смотрю в ее глупые злобные глаза. В моих пальцах вибрируют инспайры. Во рту появляется какой-то вкус – нечто вроде прокисшего молока и нечищеных зубов. Это вкус воображения Дженни. Он медленно течет по моим рукам. Нет, спасибо, этому лучше вернуться туда, откуда оно взялось. Собрав всю силу воли, я сосредоточиваюсь на сознании Дженни и
Огонь бежит вниз. Он заливает грудь Дженни, как ртуть. Сначала она не реагирует. Потом моргает, словно просыпаясь. Она не пытается избежать огня. Она просто открывает рот и кричит. Я отскакиваю назад, на другую сторону комнаты. Огонь облизывает ее шею, принимается за волосы. Но крик пугает меня. Он монотонен, в нем нет страха, одна только чистая боль. Я никогда не слышала ничего подобного.
Я вдруг ужасаюсь тому, что сделала. Это не правосудие и не божественное воздаяние. Я не преподаю Дженни урок, я просто мучаю ее.
– Прости! Прости!
Я уже снова пересекла комнату, мои ладони опять лежат на висках Дженни. Из-за паники мне трудно организовать мысли так, чтобы выдернуть из ее головы кошмар. Я должна успокоить собственное сознание, несмотря на то что ужасный вой боли продолжается. Наконец я блокирую шум на некоторое время, его достаточно, чтобы извлечь кошмар, это похоже на высасывание яда из змеиного укуса. Пламя понемногу затихает, потом гаснет. И крик тут же прекращается.
Я отхожу от кровати, тащусь прочь от Дженни, от места своего преступления. Краем глаза я замечаю, как что-то движется в мансардном окне. Я вздрагиваю, меня снова накрывает волна адреналина. Это что, кошмар? Какой-то сновидец? Кто-то смотрит на нас, на меня. Прямо на меня, и это не кошмар и не сновидец. Это нечто куда худшее – это рыцарь.
Потрясение на лице Рамеша говорит мне о том, что он все видел. В одно мгновение я растворяю стекло и выскакиваю из окна, чтобы поймать его. Схватив Рамеша за лодыжку, я тащу его к земле. Мы падаем на мокрую клумбу.
– Я могу… – начинаю я, но умолкаю.
Как я могу объяснить то, что только что сделала?
– Ты жгла…
У Рамеша тоже нет слов.
Он вырывается и бежит в сторону Тинтагеля.
– Подожди! – кричу я, но он не останавливается.
Он всегда побеждал меня в беге. Мне его не догнать. Я тянусь к боли в своем затылке и бросаю ее в его сторону.
Рамеш застывает на полушаге.
– Прошу, позволь мне объяснить.
– Отпусти меня, – бормочет он сквозь стиснутые зубы.
Я отпускаю его, и Рамеш пошатывается, возвращая себе власть над собственным телом. Он не смотрит мне в глаза, и я со странным, но приятным чувством понимаю вдруг, что он меня боится. Мы оба теперь знаем, что я могу сделать с ним что угодно, не позволяя донести на меня. Я могу заставить его забыть. Я могу мучить его, пока он не согласится. Я могу заставить его покончить с собой.
Но я отступаю от него. Это головная боль, она кого угодно собьет с толку.
