– А ты можешь не повторять так часто «понимаешь»?
– Вот видишь? Еще одно. Я бы как раз пока научился разговаривать так, чтобы не вызывать у тебя раздражения. Ты будешь без ума от меня, когда вернешься.
– А что ты будешь делать по ночам?
– Это как раз очень просто.
– Не сомневаюсь. Полагаю, спать ты уже тоже научился.
– Собираюсь научиться, – поправил он и залпом выпил полстакана. – Это один из пунктов плана. Схема простая. Если ты уедешь и отвлечешься, моя совесть будет спокойна. И тогда, впервые в жизни имея спокойную совесть, я автоматически начну хорошо спать. Возьму подушку, которая будет воплощать мою спокойную совесть, обниму ее – и вот я уже сплю. А если случайно проснусь, просто начну представлять себе прекрасно непристойные видения. Или принимать замечательно умные и здравые решения. Или вспоминать. Понимаешь, я хочу, чтобы ты развеялась…
– Прошу тебя, не говори «понимаешь».
– Хорошо, я сосредоточусь и постараюсь так больше не говорить. Я уже обнес это слово забором, но забылся – и забор рухнул. Так или иначе, я не хочу, чтобы ты превращалась в собаку-проводника.
– Я – не проводник, и ты это знаешь. И в любом случае говорить надо не «проводник», а «поводырь».
– Я знаю, – сказал он. – Иди сюда и сядь рядом, если ты не очень на меня сердита.
Она подошла, села рядом с ним на кровать, они стали слушать, как дождь громко стучит по оконному стеклу, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не ощупать ее голову и лицо, как делают слепые, а сделать это по-другому он не мог. Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку. «Нужно будет снова попробовать уговорить ее, в другой день, – подумал он. – Я должен это сделать как-то поумнее. Как приятно прикасаться к ней, я так ее люблю, и я принес ей столько горя, я должен сделать все, что в моих силах, чтобы научиться хорошо заботиться о ней. Если я буду думать о ней и только о ней, все будет хорошо».
– Я больше не буду все время повторять «понимаешь», – пообещал он. – И это только начало.
Она покачала головой, и он почувствовал, что она дрожит.
– Ты можешь говорить все, что хочешь, – произнесла она и поцеловала его.
– Пожалуйста, не плачь, радость моя, – попросил он.
– Я не хочу, чтобы ты спал с какой-то паршивой подушкой, – всхлипывала она.
– Я и не собираюсь. С
«Остановись, – обратился он к себе. – Сейчас же остановись».
– Послушай, милая, давай пойдем вниз, пообедаем на нашем любимом старом месте у камина, и я расскажу тебе, какой ты у меня чудесный котенок и какие мы с тобой счастливые кот и кошечка.
– Мы действительно счастливые.
– И мы всё с тобой хорошенько обдумаем.
– Только я не хочу, чтобы ты меня куда-то отсылал.
– Никто никогда и никуда не собирается тебя отсылать.
Но, идя вниз по лестнице, осторожно нащупывая ногами каждую ступеньку и держась за перила, он думал: «Я должен заставить ее уехать, и сделать это нужно так скоро, как только возможно без того, чтобы обидеть ее. Потому что не очень-то я со всем этим справляюсь. Постарайся. Это-то ты можешь себе обещать. А что еще ты можешь?» «Ничего, – ответил себе он. – Ты ничего не можешь сделать. Но кто знает, со временем ты, вероятно, научишься лучше справляться с собой».
Ник раздевался в палатке. В свете костра на брезентовой стене двигались тени отца и дяди. Ник чувствовал себя не в своей тарелке – не отпускал стыд – и раздевался как мог быстро, аккуратно складывая одежду. Стыдился он потому, что, раздеваясь, вспоминал прошлую ночь. Весь день старался об этом не думать.
Его отец и дядя после ужина отправились на противоположную сторону озера, чтобы половить рыбу при свете фонаря. Прежде чем они отплыли от берега, отец велел ему выстрелить из винтовки три раза, если во время их отсутствия произойдет что-то чрезвычайное, и тогда они тут же вернутся. С берега озера Ник пошел через лес к лагерю. Слышен был скрип уключин в темноте. Его отец греб, а дядя занял место на корме – чтобы половить рыбу на блесну. Когда отец оттолкнул лодку от берега, он уже держал удочку наготове. Ник прислушивался к доносящимся с озера звукам, пока скрип уключин не затих вдали.
Возвращаясь в лагерь, Ник ощутил страх. Он всегда немного побаивался ночного леса. Откинув полог палатки, он разделся и, закутавшись в одеяла, тихонько залег. Костер догорел до углей, едва светящихся в темноте. Ник не шевелился, пытаясь уснуть. Снаружи не доносилось ни звука. Ник точно знал, что все у него будет хорошо, если он услышит лай лисы, уханье совы или еще что-то знакомое. Пока что он не боялся чего-то определенного. Но страх усиливался. Внезапно он испугался, что умрет. Несколькими неделями ранее, дома, они пели в церкви псалом «Придет день, и лопнет серебряная струна». И пока пели, Ник догадался, что придет день, когда он умрет. Ему чуть не стало дурно. Впервые в жизни он понял, что когда-нибудь ему предстоит умереть.
