Вечером того же дня, сидя в коридоре под тускло светящей лампой, он читал «Робинзона Крузо», чтобы не думать о том, что придет день, когда лопнет серебряная струна. Нянька наткнулась на него и пригрозила сказать отцу, если он не отправится спать. Он прилег на кровать, но, как только нянька ушла в свою комнату, вернулся в коридор и читал до утра.
Прошлой ночью, в палатке, этот страх вернулся. Такое бывало с ним только по ночам. Поначалу пришло сознание страха, а не сам страх. Но граница страха проходила совсем рядом, и сознание испуга очень быстро переросло в сам испуг. Перепугавшись до смерти, он схватил винтовку и, высунув ствол из палатки, трижды выстрелил. Отдача была сильной. Он услышал, как грохот выстрелов прорывается сквозь строй деревьев. И как только он выстрелил – все стало хорошо.
Он лежал, дожидаясь возвращения отца с дядей, и заснул еще до того, как они погасили свой фонарь на другом конце озера.
– Черт бы побрал этого мальчишку, – ворчал дядя Джордж, когда они гребли назад. – Зачем ты сказал ему, чтобы он позвал нас? Скорее всего он перепугался из-за какой-то ерунды.
Младший брат отца Ника, дядя Джордж, был заядлым рыбаком.
– Наверное, – согласился отец. – Но он еще мал.
– Зря ты взял его с нами на рыбалку.
– Я знаю, что он ужасный трусишка, – ответил отец Ника, – но в его возрасте мы все были такими желторотыми.
– Я его не выношу. Он такой жуткий врун к тому же.
– Да ладно, забудь. Рыбалки на твой век хватит.
Когда они зашли в палатку, дядя Джордж поднес фонарь к лицу Ника.
– Что это было, Ники? – спросил его отец.
Ник сел.
– По звукам это было что-то среднее между лисой и волком, и эта зверюга кружила вокруг палатки. Что-то было в ней от лисы, но больше – от волка. – Выражение «что-то среднее» он этим днем слышал от дяди.
– Это могла кричать сова, – предположил дядя Джордж.
Утром отец нашел две высокие американские липы, которые наклонились друг к другу и терлись на ветру.
– Может, тебя напугали эти звуки, Ники? – спросил его отец.
– Может, – ответил Ник. Ему не хотелось об этом думать.
– Леса не надо бояться, Ник. Здесь нет ничего такого, что может причинить тебе вред.
– Даже молния? – спросил Ник.
– Да, даже молния. При грозе выходи на открытое место. Или встань под бук. В них никогда не ударяет молния.
– Никогда?
– Я не слыхал о чем-то таком.
– Спасибо, что рассказал мне про бук, – поблагодарил Ник отца.
И вот теперь он снова раздевался в палатке. Чувствовал перемещение двух теней на брезентовой стене, хотя и не смотрел в ту сторону. Потом услышал, как лодку понесли к берегу, и тени пропали. Еще услышал, как отец говорит с кем-то.
Затем отец крикнул: «Одевайся, Ник».
Оделся он как мог быстро. Отец вошел в палатку и принялся рыться в дорожных сумках.
– Надень куртку, Ник, – сказал отец рассеянно.
Петоски-роуд шла в гору от фермы дедушки Бэкона. Его ферма находилась в конце дороги, хотя всегда почему-то казалось, что дорога начиналась здесь и отсюда вела в Петоски. Карабкалась по склону, крутая и песчаная, тянулась по краю леса, пока не исчезла там, где поля на склоне закрывались стеной высоких деревьев.
Когда дорога углублялась в лес, земля становилась прохладной, на влажном песке оставались четкие следы. Дорога поднималась на холмы и спускалась с них, проходя через лес. Ягодные кусты и редкие буки по обе ее стороны время от времени приходилось вырубать, чтобы они не поглотили дорогу. Летом индейцы собирали вдоль дороги ягоды, а потом приносили их вниз, к нашему коттеджу, чтобы продать. Лежащие в корзинах ягоды малины пускали красный сок под собственной тяжестью, от солнечных лучей их приходилось укрывать листьями липы. Потом наступал черед черники, твердой и лоснящейся, в ведрах. Ее приносили индейцы, выходя из лесу к нашему дому на берегу озера. Никогда не удавалось услышать, как они приближаются, когда они вдруг возникали у двери на кухню с корзиной или ведром, полным ягод. Иногда Ник, лежа в гамаке с книгой, улавливал запах индейца, входящего в ворота за дровяным сараем, по другую сторону дома. Все индейцы пахли одинаково. Это был сладковатый запах, присущий всем индейцам. Впервые Ник ощутил его, когда дедушка Бэкон сдал индейцам в аренду бревенчатый дом в дальнем конце фермы, и после того, как они съехали, Ник, войдя в дом, почувствовал, как все им пропахло. Дедушка Бэкон после этого не смог найти белых арендаторов, и индейцы тоже больше не желали арендовать его, потому что индеец, который жил здесь последним, пошел в Петоски 4 июля, чтобы напиться, а на обратном пути заснул на железнодорожных путях, и его переехал полуночный поезд. Индеец этот был очень рослым, это он выстругал Нику весло каноэ из ясеня. В этом бревенчатом доме он жил один и употреблял обезболивающие, после чего всю ночь бродил по лесу. Так поступали многие индейцы.
