– Мне от тебя ничего не нужно. Наелась за тридцать с лишним лет. Правда, если детям… – она замялась. – Если о деньгах, то зачем их на дачу таскать? Сюда заезжай. Здесь и договоримся.
– Это еще лучше. Когда ты сможешь меня принять? – поинтересовался Калинич.
– Позвони через полчаса. Я с детьми согласую, – мрачно ответила Лида и положила трубку.
Через полчаса Калинич снова позвонил.
– Ну что, Лида? Когда можно приехать?
– Сегодня в семь вечера сможешь? Петя и Геночка обещали приехать к этому времени. Говорят, что соскучились по тебе – с удовольствием увидятся, – ответила Лида примиренческим тоном.
– Решено. Буду в семь. Я ненадолго. До встречи.
– До встречи.
Калинич уловил в ее голосе едва заметное дрожание и понял, что она вот-вот расплачется. Чтобы избежать преждевременных эмоциональных излияний, Калинич тут же прервал связь.
XXXVIII
К семи часам Калинич подогнал к Лидиному подъезду анину «мазду». Соседки, сидевшие неподалеку на лавочке, увидев его, открыто зашушукались. Калинича возмутила такая бесцеремонность, но он решил спокойно пройти мимо них – когда там он еще их увидит! Проходя, он, как и прежде, кивнул им, и они хором поздоровались в ответ:
– Здравствуйте, Леонид Палыч!
– Как поживаете?
– Спасибо, отлично, – ответил он, поспешно заскакивая в подъезд.
Калинич со щемящим сердцем подошел к двери квартиры, бывшей в течение многих лет его обиталищем. Здесь он пережил все тяготы своего бытия, здесь выросли его дети, отсюда они ушли в самостоятельную жизнь. И отсюда его, можно сказать, взашей вытолкали. Дверь нисколько не изменилась. Даже запах ее остался прежним. Калинич, впервые как посторонний, робко надавил на кнопку звонка.
Ему открыл улыбающийся Гена.
– Папа! Папочка! Как я по тебе скучаю! – говорил он, прижимая отца к груди.
– Так звони почаще, приходи – я всегда рад видеть своих деток, – тепло ответил Калинич.
Он отвернулся и тут же стал разуваться, чтобы не расплакаться, как сентиментальная барышня. Гена предложил ему знакомые тапочки, но Калинич предпочел остаться в носках.
В комнате его ожидал накрытый стол, увенчанный бутылками коньяка и шампанского.
– Добрый вечер честной компании, – поздоровался Калинич, как в былые времена, когда сыновья были еще малолетними.
– Добрый, – мрачно ответил Петя.
– Добрый вечер. Садись, Леня, – тихо со вздохом сказала Лида. – Сядем, поужинаем, как в старые добрые времена.
– Спасибо, я только что очень плотно поужинал. Кроме того, я за рулем – сами понимаете, – вежливо отказался Калинич. – А вы ужинайте – я ненадолго.
Он сел в свое бывшее кресло, расстегнул барсетку, достал толстый конверт и протянул Лиде. Та механически взяла его и положила на стол.
– Здесь пятьдесят тысяч долларов, – сказал Калинич. – Распорядишься, как пожелаешь. Охотно дал бы больше, но пока не могу. Детям я подкину еще кое-что. Позже, как только заработаю.
Все сидели в неловком молчании. Лида всхлипнула и закрыла лицо носовым платком. Чтобы поскорее закончить неловкую процедуру, Калинич обратился к сыновьям:
– Так Вы, я надеюсь, не возражаете, чтобы я забрал из гаража свои железяки?
– Да зачем они тебе? – удивленно спросил Гена. – Там хлам один остался, ничего стоящего.
– Ну, кому хлам, а кому и что-то полезное, – уклончиво ответил Калинич.
– Ты, я вижу, с говном не расстанешься, – пренебрежительно бросил Петя.
Калинич метнул на него гневный взгляд, но выручил Гена:
– Петька, имей совесть. Папа нам деньги принес, а ты такое говоришь. Извинись сейчас же!
– Нет! Он маме обязан за столько лет издевательств! – дерзко ответил Петя.
– Нет-нет, не нужно мне никаких извинений. Пете виднее. Но я все же хотел бы забрать эти самые железки, – настаивал Калинич.
– Я тебе все отдам, – мягко сказал Гена. – В субботу в два часа дня сможешь?
– Идет, – согласился Калинич. – Я тебе на мобильный позвоню перед выездом. Ну, вот, собственно, и все. Позвольте откланяться.
Калинич поднялся и, попрощавшись кивком головы, направился в прихожую, где стояли его туфли. В это время из спальни, шаркая ногами и громыхая клюкой, вышла бывшая теща. Увидев Калинича, она скривилась во злобе и с дикой ненавистью прошипела:
– Опять ты, змей пролетимый, сюда притащился! Когда ты уже нас в покое оставишь, гад ползучий! Всю жизнь перегадил бедной Лидочке и мне тем самым! Чтоб тебя, идола поганого, зымзало-крымзало день и ночь на том свете! Чтоб ты, нечистая сила, сгинул без следа, как ветер в поле!
– Бабушка, перестань! – осадил ее Гена. – Папа к вам с добром, а ты проклятиями сыплешь!
Злобная старуха зыркнула на Калинича выцветшими оловянными глазами и, содрогнувшись от лютой ненависти, побрела, бурча себе под нос разухабистые проклятия, пока не скрылась за дверью туалета. По части проклятий она была непревзойденной. Проклятия были ее духовной пищей, источником ее жизненной энергии. Без них она не смогла бы существовать.
– Прости ее, папа, – с искренним сожалением сказал Гена. – Она старая – не в себе уже.
– Бог простит, – криво улыбнувшись, ответил Калинич и, поцеловав на прощанье сына, вышел в подъезд.
XXXIX
