Волк взошел на пригорок и остановился на его вершине, словно завороженный белесым холодным блеском полной луны. Он высоко поднял морду и завыл. Одинокая заунывная волчья песня поплыла по холмам, по кустам, по оврагам, по скалам. Потекла вдоль берегов по водной ряби, донеслась до затихающего села Хортица, на окраинных дворах растревожила собак, и они отозвались отрывистым отдаленным лаем. Волк замолк и замер, прислушиваясь к вечерним шорохам. Над головой все сгущалась июльская ночь, а он стоял и стоял на холме, бесцельно устремив взгляд в густую темень, не замечая хода времени. И время пред ним словно остановилось.
Юлий Гарбузов
7 ноября 1999 года, воскресенье
Харьков, Украина
Резко, пронзительно прозвенел звонок, и наш поток, оправдывая это слово, потёк в аудиторию слушать очередную лекцию по ТОРу, как тогда сокращенно именовали «теоретические основы радиотехники» — самый сложный предмет, которым старшекурсники вечно пугали младших. Пугали заслуженно, ибо ТОР включал в себя колебательные цепи, сигналы, спектры, нелинейные явления и тому подобные заморочки, на которых зиждилась вся радиотехника конца пятидесятых — начала шестидесятых.
Нашему «торовику» было 42 года, но читал он этот курс, да и лекции вообще, всего второй раз в жизни, только-только защитив кандидатскую диссертацию, выполненную, как тогда у нас было принято, определённым рабочим коллективом. Знал он предмет, прямо скажем, пока что неважнецки. Читая, поминутно заглядывал в конспект, который с претензией на юмор именовал «святцами». Мы откровенно потешались над ним. И он смиренно терпел наши измывательства, ибо мы часто ловили его на незнании того или иного положения читаемого предмета, на ошибках в математических выкладках и прочих огрехах. Но, в принципе, все прекрасно понимали, что Александр Тимофеевич Цымбал — добрейшей души человек и обладает достаточным потенциалом, чтобы освоить на зубок и ТОР, и прочие дисциплины этой грозной кафедры, что для него это всего лишь вопрос времени. Знали, но измывались с жестокостью, свойственной только молодым.
После звонка прошло уже минут десять, а доцента Цымбала всё не было. Шумели, как никогда.
— Ну, что, пойдём домой?
— Айда в столовую!
— Чего мы ждём? Лекции не будет, вот увидите!
В это время Санька Брус, староста нашего потока, протиснулся между рядами и вышел в коридор. Это был дородный парень, прошедший службу на флоте, сознательный, высокоидейный и, конечно же, коммунист. Мой друг Латыщенко выглянул из аудитории вслед за Брусом.
— На кафедру побежал, лошадь! Нет бы — смотаться!
— Да как же так? Оне же парте-эйныя, шибко созна-ательныя, учиться на инженера сюда пришли, а тут на тебе — лекция пропадает, а надо коммунизм строить, — бубнил вечный оппозиционер Ленька Лабунец.
Некоторые уже начали складывать вещи, чтобы слинять, но тут с командирским видом вошёл Брус, остановил уходящих и, подняв руку, прокричал:
— Спокойно, товарищи! Цымбала вызвали в обком — едет в командировку в Монголию! Но лекция будет! По ТОРу!
— Когда?
— Сейчас! Читать будет сам Ампиров, ясно? Так что все остаются на местах — никто не уходит!
Аудитория недовольно загудела.
— А чего это Цымбала — в Монголию? — удивился Латыщенко.
— На место Цеденбала, — сострил Лабунец.
Быстрыми, нервными шагами в аудиторию вошёл полноватый человек среднего роста в старомодных черных очках с круглыми стёклами, со светло-русыми волосами, подстриженными ёжиком. Рубашка на нём была явно не первой свежести, а костюм — давно не знавший глажки, с вытянутыми на коленях брюками, и на локтях — рукавами пиджака. Лицо его было круглым, одутловатым, с гримасой презрения и отвислой нижней губой. Встретив такого на улице, его можно было принять за заведующего овощной базой, колхозного агронома из выдвиженцев с неполным высшим или директора рынка. А старшекурсники с упоением уверяли, что он уже без пяти минут доктор технических наук, неоднократно бывал за границей, в совершенстве знает английский, немецкий и французский. Чуть ли не бог в теории и практике радиотехники, выстроил огромный полигон, создал колоссальную кафедру и командует ею профессионально, со знанием дела, талантливо и умело, хотя ему всего тридцать девять лет. В общем, мы смотрели на него с благоговением, а я думал, как обманчива может быть внешность. Я видел его впервые, а партийные студенты и прочие активисты с гордостью говорили, что знакомы с ним лично и чуть ли не за ручку здороваются. Но это была особая категория людей — которым всегда «всё по плечу».
— Здрдавствуйте, — чуть картавя и гнусавя произнёс он, глядя в пустоту. И аудитория затихла.
