С общежитием у нас было туго. Первокурсникам и второкурсникам общежития практически не давали. И лишь на третьем курсе, если заработать успеваемостью, поведением, так называемой «общественной работой», участием в студенческих кружках и тому подобным, счастливчики могли быть удостоены чести проживать в столь желанном общежитии, населенном помимо студенческой братии еще и миллионами клопов, тараканов, мышей и крыс, а в летнее время — еще и мух да комаров.
Мы с Сашкой Латыщенко учились хорошо, поэтому сразу по окончании второго курса попали в число таких счастливчиков и были поселены в пятиместную комнату под номером 102 на пятом этаже. Компания у нас подобралась веселенькая. С нами поселились Ленька Лабунец, Гаврюша Яценко да Митя Солошенко. Все трое — колоритные личности, в особенности Солошенко.
Митя был деревенским парнем, окончившим школу с золотой медалью. Но мы считали его медаль не настоящей, поскольку его родители учительствовали в школе, где он учился. Митя пришел к нам только на третий курс после двух академотпусков по болезни кряду. Говорили, что у него было не все в порядке не то с нервами, не то с головой. Во всяком случае, вел он себя очень даже своеобразно. Выпить по какому-либо поводу или без повода с ребятами — это было не для него. Он не курил, не ругался даже чертом, а на девочек вообще не смотрел. Не играл не то чтобы в карты, а даже не «бросал кости». «Бросать кости» на нашем жаргоне означало играть в детскую игру «Кто первый?», очень популярную в то время в общежитии радиофакультета. Наблюдая наши развлечения с Сашкиным магнитофоном, Митя искренне возмущался, что мы тратим попусту время, то бишь государственные деньги, отпущенные нам на учебу, а не занимаемся, как тому надлежит быть. Он ни с кем не вступал в «колхоз по питанию», хотя у нас в комнате все остальные жили при «полном коммунизме». Все продукты были общие, никто не считался с тем, кто что купил к столу, да кто чего сколько съел. «А я буду сам по себе, так вернее», — рассуждал Митя. Он никогда никому не одалживал не то, что денег, а даже ломтя хлеба в ненастную погоду, когда выскочить через дорогу в магазин было проблемой. В итоге Митя получил прочно закрепившуюся за ним кличку «Баптист». Ему эта кличка пришлась очень не по душе, и мы тем более величали его Баптистом. Так и жил он у нас в комнате отщепенцем. Учился Митя на три-четыре, но исключительно своим трудом да способностями, какие ему Бог даровал. Списывать, халтурить и пропускать занятия было для него недопустимо.
Мы потешались над ним при каждом удобном случае, и только Гаврюша Яценко проявлял свою «коммунистическую сознательность», будучи единственным членом КПСС в нашей комнате.
Гаврюша был добрым парнем из какого-то села под Полтавой — высокого роста, круглолицым, краснощеким, кареглазым, с черным кучерявым чубом, который он вечно стремился выставить из-под головного убора в любую пору года. Крайне неравнодушный к женскому полу, он все время сокрушался, что Бог его не наделил такими, как он бы того хотел, мужскими достоинствами. Когда Гаврюше присылали из села продукты: колбасу, сало, самогон, сальтисоны, солонину и прочее, он отдавал все в наш «колхоз», и мы всей комнатой, исключая только Баптиста, пировали на славу. Как истинный партиец, он возмущался, когда Лабунец занимался детскими шалостями — стрелял из рогатки «театральным горошком» по окнам девичьих комнат общежития строительного института, расположенного напротив. Девочки из этого общежития иногда кричали из окон: «Да что вы все стреляете “театральным горошком”? Стрельните хоть раз шоколадом, что ли!» А Гаврюшу возмущал сам факт: «Ленька, тебе уже скоро тридцать лет, а ты все по окнам стреляешь!»
Лабунец был огромным увальнем, примерно одного роста с Гаврюшей, и очень любил шутить. При этом он имел юмор висельника и насмехался над кем только мог: подстраивал всякие штучки-дрючки соседям по комнате, по этажу, да и по общежитию вообще. Но меня не трогал — это было чревато неприятными последствиями. Я умел придумывать такие проделки, что от одной только мысли о том, что это можно сделать тебе, иным порой становилось дурно. Сам он часто пользовался моими идеями в этом плане, поэтому, как никто другой, знал что почем.
Сашка Латыщенко, мой лучший друг еще с первого курса, был у нас на особом счету. Это был добрый, безвредный, простодушный и умный парень, которому от нас с Лабунцом доставалось больше всех после Баптиста. Его отец был главным судмедэкспертом соседней области, а мать — главврачом одной из тамошних клиник, депутатом Верховного Совета СССР. Его родители были партийными и высокоидейными, и Сашка стремился непременно походить на них, над чем мы не могли не издеваться.
