— А он поздоровался. Поклоном, — вступилась за меня секретарь. — Просто он не знает еще моего имени-отчества, вот и все.
— Теперь уже знаю, уважаемая Ираида Андриановна, — ответил я, стараясь быть как можно более вежливым.
— Ну, что ж, садитесь, пожалуйста, — сказал декан, указывая на стул у его письменного стола. — Вы иногородний или харьковчанин?
— Иногородний, — ответил я, смущаясь.
— Откуда? — спросил он, уставившись на меня в упор поверх очков в черной оправе с круглыми стеклами.
— Из Запорожья.
— Как фамилия? — спросил он, продолжая смотреть на меня своими черными, как угли глазами.
— Очерет, — ответил я, поеживаясь под его взглядом.
Михаил Петрович посмотрел в сторону секретаря.
— Найдите-ка его дело, пожалуйста, — попросил он Ираиду Андриановну.
Боковым зрением я видел, как она, сидя за своим столом, перебирает папки с документами, находит, наконец, нужную и протягивает декану. Шкиц открыл папку и начал изучать ее скудное содержимое.
— Ну, расскажите, молодой человек, что вас потянуло к нам?
— Я увлекаюсь радиотехникой с пятого класса. Занимался в радиокружке — в доме пионеров, потом в радиоклубе. Собрал УКВ-приемник и передатчик. Член радиоклуба, имею позывной, QSL-карточки, — ответил я, с превеликим трудом преодолевая смущение.
— Откуда видно? — спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил, как бы про себя. — Ах, да, есть бумаги, есть. О, даже рекомендация из радиоклуба. Но она, к сожалению, существенной роли не играет. Но ничего. А на каких лампах ваш передатчик?
— ГУ-32… — начал, было, я перечислять лампы.
— Понятно, понятно. Отец на фронте погиб? — спросил он.
— Да, — смущенно ответил я. — В сентябре сорок первого.
— А копия извещения есть? Ах, да… вот она. О… придется вас немного огорчить. Здесь сказано «пропал без вести», а это не совсем то же самое, что погиб. Кем он был по специальности? — спросил декан, пристально всматриваясь мне в глаза.
— Хирургом. Военно-полевым хирургом, пояснил я.
— Понятно.
Он помолчал, а потом неожиданно спросил:
— Мама тоже врач? Почему в медицинский не пошли? Семейная традиция, да и проще там было бы. Росли ведь в окружении медиков, вся терминология с детства, так сказать, на слуху.
— Не тянет меня в медицину, Михаил Петрович. Уж очень мне нравилось в радиоклуб ходить, паять, налаживать и в эфир выходить, — ответил я, как бы оправдываясь.
— А что вы по радиотехнике читали? Книги, журналы там и прочее?
Этот вопрос он задал, пронизывая меня насквозь своим острым как шило взглядом. Под таким взглядом не соврешь, подумал я. А Шкиц все смотрел на меня, не отрываясь, в ожидании ответа.
— Ну… журнал «Радио» выписываю, «Хрестоматию радиолюбителя» читаю, «Радиотехнику» Жеребцова…
Глаза декана засветились теплом, и лицо его расплылось в улыбке. Он снова начал листать мои документы и вслух прочел, не скрывая удовлетворения:
— …имеет незаурядные способности, особенно к точным наукам. Проявляет тягу к технике, особенно увлекается радиолюбительством… Гм…
Лицо его внезапно посерьезнело, и он неожиданно спросил, глядя на меня поверх очков:
— А что означает эта фраза в вашей школьной характеристике: «общественные поручения выполняет, но собственной инициативы не проявляет»? К чему это?
— Не знаю… — ответил я в смертельном испуге. — Наверное, классная руководительница хотела, чтобы я просился в комсорги или старосты. Меня хотели в комсомольское бюро… но я отказался. Мне в радиоклубе интереснее было… а с этими… общественными делами… у меня плохо получается… Меня все пытались выбрать куда-нибудь… лишь потому, что я хорошо учился…
Но Михаил Петрович не дал мне договорить.
— Не понимаю, зачем она вам это написала? Чего она хотела этим достичь? А какой предмет она у вас преподавала? — спросил он, приподняв брови.
— Математику, — ответил я.
— Гм… тогда вдвойне удивительно. Ладно, пишите заявление на мое имя с просьбой разрешить выдать вам экзаменационный лист. В конце, пожалуйста, напишите, что с правилами конкурсных вступительных экзаменов вы ознакомлены. Заявление пишется в произвольной форме, собственноручно, в моем присутствии. Ираида Андриановна, будьте любезны, дайте ему чистый лист бумаги.
Я вынул из кармана китайскую авторучку с золотым пером — мамин подарок к моему семнадцатилетию — и принялся писать заявление. Поставив в конце свою подпись и дату, я с волнением протянул листок Шкицу и стал внимательно наблюдать за его реакцией.
Декан сдвинул очки на кончик носа, пробежал глазами по моим письменам и снова посмотрел на меня поверх очков. «Интересно, для чего ему очки, если он все равно смотрит поверх стекол?» — подумал я. Михаил Петрович тепло улыбнулся и сказал, подписывая мое заявление:
