— Товарищи! К нам обратился областной комитет партии с просьбой помочь убрать урожай, который в этом году колхозникам удалось вырастить обильным, как никогда ранее. Думаю, никому не надо разъяснять, что продукты нужны всем: и рабочим, и служащим, равно как и нам с вами. Поэтому руководство института решило временно освободить вас от занятий и отправить на сельхозработы. Мы едем в Покровский район Полтавской области убирать кукурузу и другие культуры.
Потом он сказал, что в соседнем корпусе и в общежитиях для нас уже открыты временные магазины, где можно купить сапоги, матрасные тюфяки, рюкзаки, телогрейки, теплые свитеры, толстые шерстяные носки и прочие вещи, необходимые для поездки.
— Сбор в воскресенье в десять утра на перроне вокзала «Левада». Старосты получат указания, какой группе в каком вагоне ехать. По приезде на место вас встретят представители колхозов, совхозов и нашего института, после чего развезут по соответствующим колхозам. Старосты и их замы сейчас, сразу после закрытия собрания, приглашаются в сотую аудиторию электрокорпуса для прохождения инструктажа. После этого они ответят на все ваши вопросы. А теперь я передаю слово секретарю партбюро факультета, Роману Тимофеичу Ежугину.
Раздались редкие аплодисменты, которые тут же смолкли, когда из первого ряда поднялся Ежугин, одетый в светло-серый костюм, ослепительно белую рубашку и при широком синем галстуке в белый горошек, как у Владимира Ильича Ленина, и подошел к видавшей виды кафедре. Сжав губы наподобие куриной задницы, чтобы придать лицу выражение крайней серьезности, он окинул присутствующих суровым взглядом и заговорил надрывным патетическим тоном:
— Дорогие товарищи! Дело, которое вам поручается, имеет большое государственное значение! Это дело нашей дорогой и родной коммунистической партии! Она заботится о вас, обеспечивает вам право на бесплатное образование, которого удостоены только граждане социалистических стран!
Он всеми силами стремился показать свою страстную преданность партии и правительству, и его голос буквально срывался на плач.
— Так давайте же не осрамим высокого доверия, которое нам оказывает наша социалистическая родина, и поможем труженикам сельского хозяйства убрать урожай в кратчайшие сроки с минимальными потерями!
Воскресное утро выдалось теплым и солнечным, но в воздухе уже висела легкая дымка — первый, едва уловимый признак осени. Перрон был запружен студенческой толпой. В ней толкались, перекликались и гудели на все лады. Над головами там и сям на шестах возвышались плакаты с названиями факультетов, курсов и групп. Продиффундировав сквозь толпу к своей группе, я увидел нашего старосту, Лешку Романченко, с тетрадкой в руках.
— Привет, староста! — сказал я. — Сашку Латыщенко не видел?
— А, это ты, Очерет? Тебя не узнать, — ответил он с улыбкой.
— Почему?
— Да я уже привык видеть тебя аккуратно одетым, интеллигентным пацаненком. А тут ты — в сапогах, грубом свитере, с рюкзаком на спине и телогрейкой в руках. На кугутенка похож.
Меня покоробило от пренебрежительно-уменьшительных форм «пацаненок» и «кугутенок», но я их игнорировал, как принято в приличном обществе реагировать на бестактности. Романченко раскрыл свою тетрадку на странице со списком группы и против моей фамилии поставил птичку.
— Наша группа едет в шестом вагоне. Понял, салага?
Я не стал реагировать на унизительное обращение «салага» и демонстративно повернулся в Лешке спиной, чтобы отойти в сторону. Тем временем к нему подошло еще несколько одногруппников.
— Леха, привет. И меня там отметь.
— И меня!
— Меня тоже!
Я обернулся, узнав голос Латыщенко. Тот был в фуражке из букле, в солдатской робе и сапогах
— Привет, Саня, — поздоровался я.
— А, Генка! Привет, лошадь! Не проспал?
— С чего это мне просыпать?
Я достал пачку сигарет и молча предложил Сашке. Но он вынул из кармана то ли серебряный, то ли посеребренный портсигар и, лихо клацнув защелкой, протянул мне:
— Бери! Болгарские, «Мони». Пробовал?
— Нет, — признался я, прикуривая пижонскую сигарету с желтым фильтром.
— А я терпеть не могу с фильтром, — вмешался Романченко. — Куришь, куришь, а толку никакого.
По мегафону объявили посадку, и мы с Сашкой, стараясь держаться вместе, забрались в шестой вагон, забросили рюкзаки на третью полку и вышли на платформу. До отъезда оставалось еще пятьдесят минут, и Сашка предложил зайти в закусочную, чтобы выпить «на дорожку» по кружке пива. Я ни разу до этого не был в закусочных, тем более не пил в них пиво. Но отказаться было неловко: меня и так все считали молокососом, едва оторвавшегося от маминой сиськи.
В закусочной толпилась разношерстная публика, но большей частью студенты, отъезжающие в колхоз. Было душно, накурено, стоял острый запах спиртного и прокисшего пива. В табачном дыму висела площадная брань. Шокированный, я втянул голову в плечи и остановился около Сашки, мечтая о том, чтобы он предложил уйти.
У пивной бочки народу было видимо-невидимо — за час не успеть никак. Посетовав на неудачу, мы повернулись было к выходу, но из толпы окликнули Сашку:
— Латищенко! Давай сюди!
