— Що ж, улаштувались як слід. У міру можливого. Стіл доведеться звільнити, бо більш нема куди покласти хліб. У сіни вивантажите кавуни та бідон з медом, які вам зараз привезуть. Це щоб ви не голодували, якщо їсти схочеться. Я знаю, що таке молоді хлопці — завше голодні. Зголоднієте — відріжете скибу хліба, намажете медом, та й їжте собі на здоров’ячко. Потім кавуном заїсте. Тільки не перед сном, бо забігаєтесь до вбиральні. Вона там, у дворі. Бачили вже, мабуть, і користалися. Пробачте, що кращої немає. А вранці бідон меду привезуть.
— А куда вы поселили наших девочек? — спросил Романченко.
— Дівчатка розмістилися тут неподалік. У старенької бабусі Оксани. Матимуть вільний час — допомагатимуть їй удома поратись. Як хто з вас надумає, нехай теж їй допоможе. Здебільшого на городі та у клуні. Вона самотня: чоловік і син з війни не повернувся, дочка у голодівку сорок шостого померла.
— Непременно поможем, — сказал Лешка.
— От і гаразд. А як надумаєте дівчат відвідати, спитайте в першого ліпшого бабу Оксану — вам покажуть.
В это время мы услышали рокот автомобильного мотора и протяжный сигнал.
— Ось і продукти приїхали. Що ж, хлопці, гайда вивантажувати.
— Подъе-о-о-ом! Подъем-подъем, ребятки! Умываться и завтракать! Поторопитесь! На кухню за нами машина приедет — на работу отвозить. Нехорошо будет заставлять себя ждать! Подъем!
Это будил нас Кряжин. Было только пять утра. Мне нестерпимо хотелось спать, но Федор Иванович кричал громким, как паровозный гудок, голосом:
— Подъе-о-о-ом! Подъе-о-о-ом, парни! Хватит спать!
Умывались на улице. Вода в умывальнике была обжигающе холодная, просто ледяная, хотя всю ночь стояла в сенях, в ведрах. Мы еще с вечера наносили ее из колодца, что был напротив общежития.
Вскоре у нашей хаты остановился грузовик и отчаянно засигналил. Из кабины выглянул водитель.
— Хлопці, мед приїхав! Вивантажуйте швидше та на сніданок! Під’їдемо трохи! Швидше! Швидше!
— А девочки? — спросил Романченко. — Давайте за ними заедем.
— Та ваші дівчатка ще з темна у кухні пораються — вже вам сніданок приготували, чекають на вас. А ви ще спите досі. Сором! Швидше, швидше залазьте!
На завтрак был суп с галушками и луковой зажаркой, мясо с гречневой кашей и чай с медом. Потом нас отвезли на кукурузное поле.
У бригадира мы получили мешки — один на троих — и железные стержни с заточенными концами, которые тут же прозвали «ковырялками». Он велел собирать початки в мешки, предварительно очистив их от кожуры с помощью «ковырялок», относить к дороге и ссыпать в бурты. Было тепло и солнечно, как летом. Мы с Сашкой сбросили телогрейки и свитеры у нашего бурта и, оживленно болтая о том, о сем, выполняли свою работу. Все вокруг делали то же самое. Поле огласилось веселыми криками, смехом, шутками и прибаутками вперемешку с солдатской бранью. Некоторые, смеясь, швыряли друг в друга початками. Кряжин искренне возмущался, но поделать ничего не мог.
Один початок угодил по голове Васе Довганю и разбился надвое. Последовал поток возмущения и забористой ругани.
— Ви що, зовсім осатаніли, чи як?! Я вам що, пуп’янок якийсь? Чотири десятки незабаром! А як я комусь по голові цеглиною замантулю, вам сподобається? Лобури хрінові, їті вашу мать нехай!
Одни смеялись, другие разделяли васино возмущение, а мы с Сашкой искренне ему сочувствовали. Кряжин также возмутился столь неслыханным хамским поступком по отношению к старшему товарищу, к тому же участнику войны с наградными колодочками, и потребовал прекратить безобразие на поле.
Смех прекратился, установилось неловкое молчание. Работали без единого звука. Федор Иваныч ходил между рядами, иногда помогал отстающим и, стремясь разрядить обстановку, попытался разжечь в нас дух соцсоревнования. Но рвения к состязанию не проявил никто, и он стал ходить, не говоря ни слова, время от времени кому-то указывая на пропущенный початок.
Солнце миновало полуденную точку и перевалило на вторую половину дня, когда к нашему участку подъехал грузовик и подал протяжный сигнал. Из кабины выскочил уже знакомый водитель и замахал картузом.
— Ребята! Прерываем работу! На обед поехали! — громко скомандовал Кряжин. Как мы поняли, он и сам основательно проголодался.
— Мешки что, здесь оставляем? — спросил Романченко.
— Конечно. Куда ж они денутся? — ответил Федор Иваныч и направился к грузовику.
После обеда меня клонило ко сну, работать не хотелось, и я обратился к Сашке:
— Сань! Что-то пропало у меня рабочее настроение — спать хочется. А ты как?
— Да что же я, по-твоему, не человек, что ли? С удовольствием прилег бы минут сто восемьдесят покемарить. Но… кто ж позволит? Обстоятельства сильнее нас, к сожалению.
Работали вяло, шутить никому не хотелось. Разговаривали изредка, в основном касательно работы. Довгань трудился отдельно от всех остальных и до конца дня не проронил ни единого слова. Я видел, как он достал папиросную пачку, заглянул в нее, скомкал и, вздохнув, выбросил. Мне стало неловко перед «стариком», и я, чтобы как-то стушевать эту неловкость, протянул ему раскрытую пачку сигарет.
