— Угощайся, Вася. Бери. Тебе ведь не за что на меня обижаться.
Он демонстративно отвернулся, но я предложил еще раз:
— Бери, бери, Вася. Ты же курить хочешь, я вижу.
Взглянув на меня исподлобья, Довгань, колеблясь, несколько секунд помедлил, потом все же взял. Глядя в сторону, зажег спичку и, прикурив, загасил ее, взмахнув несколько раз рукой. Он бросил ее на землю и для верности старательно притоптал ногой. В его глазах, жестах и во всем поведении сквозила горькая обида, и мне стало жаль этого доброго мужичка, решившего в столь, как мне тогда казалось, солидном возрасте, обзавестись высшим образованием.
— Вася, тебя прямо со школьной скамьи на фронт взяли? — спросил я, чтобы как-то разрядить напряженное молчание.
— Ні, Ґено, зі студентської. Я на агронома вчивсь. На другий курс якраз перейшов, самі п’ятірки в мене були… Тільки-но іспити склав… Достроково… До батька зібравсь. І тут — ця клятюча війна… — он глубоко вздохнул, пыхнул сигаретой и на минуту замолк. — Гаразд… хай їй сячина…
После ужина мы с Сашкой Латыщенко решили прогуляться по селу — разведать, что там и как. Прежде всего, мы решили найти магазин, чтобы вовремя пополнить запас курева. Местные мужики сказали, что это недалеко — ниже нашего обиталища, на перекрестке. Мы уже собрались было туда направиться, как нас остановил Романченко.
— Эй, молодежь! Вы куда?
— Хотим в сельмаг зайти, узнать, что там есть, — ответил я.
— А мы тут решили отметить наш приезд. Вы, надеюсь, тоже коллектив поддержите? Так что по десятке гоните.
Сашка тут же вынул десятку и протянул Романченко. Денег у меня было в обрез, но отставать от коллектива мне тоже не хотелось, тем более что Сашка принял лешкино предложение без колебаний. Я последовал его примеру, и мы направились к выходу.
— Вы ж на сабантуй не опаздывайте. Сбор в посадке ровно в семь. Это вон там, за новым клубом, — крикнул нам вдогонку с порога Романченко.
Сельмаг по сравнению с городскими магазинами, даже самыми захолустными, выглядел мрачно и убого. Это была обычная, хоть и довольно просторная, сельская хата с наполовину прогнившим деревянным крыльцом, двустворчатой дверью, скрипучими половицами и зарешеченными окнами. У прилавка стояла толстощекая тетка в грязном переднике, который был когда-то белым, и с аппетитом уплетала булку с колбасой. Кивнув в ответ на наше приветствие, она сунула в рот остаток бутерброда и из термоса довоенных времен плеснула в стакан, покрытый коричневым налетом, порцию темного дымящегося чая. Мы с Сашкой принялись с любопытством осматривать ассортимент выставленных товаров, слыша, как за спиной продавщица с шумом потягивает горячий чай.
На полке стояли бутылки с этикетками: «Горілка», «Московская», «Портвейн белый таврический» и «Червоне міцне». Верхние полки были заставлены консервными банками с надписями: «Бычки в томате», «Шпроты», «Частик в томатном соусе», «Пеламида в масле», «Ставрида в собственном соку», «Лосось в масле», а также стеклянные банки с кабачковой и баклажанной икрой. Нижняя полка была завалена блоками табачных изделий: «Беломорканал», «Прибой», «Север», «Прима» и «Памир». За захватанной витриной лежали батоны «ветчинно-рубленной», «отдельной» и «докторской» колбас. Справа на прилавке были под стеклом разложены галантерейные товары, а далее — гвозди, шурупы, замки, мебельные и дверные ручки, крючки, засовы, защелки и прочая хозяйственная дребедень.
Первым делом мы купили по десять пачек «Примы». Потом Сашка приобрел портсигар со встроенной зажигалкой, которым потом еще долго любовался и с гордостью выставлял напоказ. Я же, несмотря на скромность своего бюджета, соблазнился на покупку импортного портмоне из кожи, отделанной под крокодиловую, и пользовался им впоследствии много лет, вплоть до полного износа.
Осмотрев местные достопримечательности: правление колхоза, клуб, чайную, ток для обмолота зерновых, комору и школу, мы повернули, наконец, к посадке, где Лешка Романченко назначил сбор.
Почти все были уже на месте. На траве была разостлана клеенка, которая раньше лежала в сенях нашего обиталища, оставленная там нашими предшественниками. Романченко ставил на нее бутылки с водкой, Гаврюша резал колбасу и раскладывал на газете, а Лабунец выставил стаканы, взятые, как я потом узнал, напрокат в чайной у кокетливой официантки, разрезал и щедро посолил несколько аппетитных помидоров. Мы с Сашкой приволокли пару валявшихся неподалеку полусгнивших бревен и, положив у клеенки, уселись на них. Многие сочли это удобным и заняли «сидячие места» рядом с нами. Остальные сели прямо на траву.
Водка с бульканьем полилась в стаканы. Романченко, как старший по должности, провозгласил тост:
— Ну, братцы, за наше знакомство. Пусть этот колхоз процветает и богатеет, а мы — будем здоровы!
