Кончики мертвых пальцев Элеоноры непроизвольно дернулись, как будто Эдгар затронул в ней неуловимую ниточку жизни, и журнал рухнул с ее колен, шумно прошелестев страницами и взметнув пыль, но сама она не дрогнула. Освободившиеся пальцы бледным пауком скользнули в ее сумочку и на ощупь извлекли пачку сигарет – Элеонора по-прежнему неудержимо хваталась за них всякий раз, когда не знала, что ей делать и что сказать. Она попыталась заполнить паузу возней с зажигалкой, а затем, когда огонек наконец полыхнул в изломе ее губ, глубоко вздохнула – словно вспомнила о необходимости дышать.
– Теперь я вижу, какой святой дух даровал мне это чудо, – она даже сделала попытку рассмеяться, но этот вымученный смех мгновенно погас в дымном кашле. Однако Элеонора не умолкала.
– Так что тебе угодно? Ты хочешь ее? Забирай, кем бы ты ни был, – она не просто выражала согласие и безразличие, она требовала, и в этом было что-то жуткое, противоестественное.
Эдгар не думал колебаться – он давно решил для себя судьбу Лауры, – но эта женщина, лишенная памяти и сердца, будь она хоть тысячу раз его правнучкой, внушала ему неодолимое отвращение и препятствовала одним своим присутствием. Он не хотел просто взять свою Лауру и уйти, оставив Элеонору спокойно нежиться на солнышке. Поэтому предпочел повести атаку в другом направлении, дабы вскрыть гнойник ее прошлого и затем отбросить Элеонору опустошенной, обнажив ее язвы.
– Твое хладнокровие весьма похвально, – произнес Эдгар с сарказмом. – Я вижу, ты так и не бросила курить. Что ж, это наименее пагубная из твоих привычек. Перечислить все, что я знаю о тебе? Пять лет назад ты решила провести второй медовый месяц со своим мужем, Филиппом Уэйном, в Румынии. Там тебя подкосил необъяснимый недуг, а затем постигла скоропостижная кончина, однако тебя ждала не могила, а вечное существование, которого, впрочем, ты так и не смогла понять и принять. Тебя все время влекло в обратный путь, к твоему незабвенному супругу. В своей жажде крови ты чуть не умертвила старшую дочь, Джемайму, которой тогда было меньше, чем сейчас Лорелии. Мне продолжать перечень твоих прегрешений? После девяти месяцев столь полнокровной жизни ты убила того, кто даровал тебе посмертную жизнь, но это оказалось выше твоих сил, ведь он-то и был их источником. Его кровь отравила тебя и разрушала неокрепшую плоть, ты умирала, и тогда кое-кто спас тебя, влив неоскверненную кровь в твое сердце. Но ты не учла, что он сделал это не из чистого благородства. Теперь пришел черед расплаты.
Элеонора слушала его плавную речь с приоткрытым ртом, будто ловила каждое слово как воздух, которого ей явно не хватало. Сигарета тихо истлела в ее застывшей руке, и казалось, что сейчас начнут тлеть пальцы, если бы они не были столь холодными. Элеонора выглянула из тени, и он увидел, какими светлыми у нее стали глаза – золотисто-карими, как растаявший янтарь, но где-то в глубине затаился черный паучок страха. Сейчас в этих глазах не мелькало ни проблеска мысли, только безнадежная мольба.
– Прошу тебя, я не хочу умирать… – почти невнятно пробормотала Элеонора. – Возьми ее или Джемми, если хочешь… Но позволь мне жить дальше, уйди из памяти, оставь меня в покое! Ты обещал мне жизнь, пока жива она…
Эдгар кожей ощущал стену страха, которую он воздвиг перед ней, однако его целью было не запугать ее до полусмерти, а нечто другое.
– Я ошибся в тебе, моя дражайшая правнучка, – произнес он с металлом в голосе. – Твоя вампирская ипостась действительно умерла при рождении моей Лорелии. И мне противно сводить счеты с тем жалким существом, которое от тебя осталось, хотя, на мой взгляд, ты не достойна сострадания. А теперь выслушай мои условия. Лорелия остается с тобой – по крайней мере пока.
При его последних словах что-то невероятное всколыхнулось в Элеоноре: черты лица жестоко исказились, зрачки неправдоподобно расширились, и из глаз выплеснулся мрак. Эта метаморфоза была узнаваема для Эдгара – из образцовой домохозяйки восстала ее тайная, неистребимая сущность.
– Что я слышу?! – процедила она чужим голосом, настолько бесплотным, что даже британский акцент исчез. – Так ты не заберешь ее? Тогда я ее убью, иначе она заберет меня. День за днем эта тварь терзает меня, пьет мой румянец, чтобы одеться моей плотью. Я теряю вкус к жизни. И не хочу жить рядом с ней. Это дитя моей смерти, в ней нет ничего от меня. Я родила ее тебе и не желаю больше видеть. Я найду силы ее уничтожить, если ты ее не примешь.
Элеонора дышала неукротимой яростью, и в ее лице не осталось ничего человеческого, даже веснушки погасли на мертвенной коже, а с губ исчезла искусственная краска. Она давно уже была духовно мертва, ее одушевляла лишь ненависть к той частице самой себя, что вышла из нее и зажила самостоятельной жизнью. И слепой страх перед тем, что эта новая маленькая жизнь поглотит ее собственную, обострял померкшие чувства Элеоноры и навязывал ей безжалостный нож возмездия.
