Дня через два, покончив с делами, в приподнятом настроении он сел в трамвай и снова, в который уже раз, увидел девушку. Она была в кругу подруг. Все с портфелями, книгами, тетрадями, только и разговору что о вопросниках, шпаргалках и баллах. Он вспомнил: в вузах начались экзамены. Ага, значит, она студентка! Девушка скользнула взглядом по вагону, на какую-то секунду задержалась на Бородине и продолжала судачить с подругами как ни в чем не бывало. Почему такое безразличие? Он не спускал с нее глаз, стараясь обратить на себя внимание. Они снова обменялись взглядами, но лишь укор и холод достались Бородину. «Не сердись, — хотелось ему сказать. — Я был очень занят, но, конечно, несмотря ни на что, мог быть внимательным и вежливым. Я раскаиваюсь».
Трамвай подкатил к остановке, где она обычно сходила. Зеленая будка, толпа любителей жигулевского, старухи на скамейках у своих кирпичных трехэтажных домов. Синеглазая, спустившись на ступеньку трамвая, оглянулась и одарила Бородина улыбкой. Прощала.
Бородин вскоре переменил квартиру, и трамвайные встречи забылись. Но, видно, суждено им было снова сойтись, и снова в дороге, уже дальней, быстро сближающей людей.
Пассажирский поезд прогрохотал по мосту через реку. У быков она была в водоворотах, чувствовалась большая глубина. На фарватере, носами навстречу течению, держались на якорях Два густо насмоленных каюка. Один рыбак, сгорбившись, оцепенело смотрел на лески. Другой обернулся и с улыбкой помахал поезду. Из-под моста вылетела «Ракета» на подводных крыльях и умчалась к светлым огням порта. Уже темнело. В окна вагона дохнуло преющим камышом. Началась широкая пойма с заливными лугами, озерами и протоками.
Василий Бородин стоял у окна и смотрел на степные дали в вечерних сумерках. Девушка в спортивном костюме развязывала туго набитый рюкзак на верхней полке. Ей не потребовалась лесенка, достаточно было приподняться на носки. И это сразу напомнило Бородину другое время, трамвайный вагон и высокую девушку, которая легко доставала до поручня.
— Вы меня узнали? — сказал он, оборачиваясь к соседке, когда та, разложив вещи, села на нижнюю полку, у окна. — Мы ездили в одном трамвае. Помните?
Она смутилась:
— Помню.
— Ну вот, а теперь еще и в поезде. Познакомимся. Василий… — Он помолчал и добавил: — Никандрович.
— Елена.
— На практику?
Она кивнула головой:
— Первый раз, страшно. — И, посмелев, спросила — А вы?
— Насовсем.
Елена оглядела его с любопытством:
— По направлению?
Бородин раздумывал, стоит ли распространяться, потом, как бы отбросив сомнения, сказал:
— Да нет. Не поладил с начальством. — И поспешил переменить неприятный для него разговор: —А вы сами откуда? Может, земляки?
— Из хутора Таврического.
Бородин не поверил:
— Странно! Я тоже из Таврического. Но что-то не припоминаю… синеглазую Елену.
Девушка рассмеялась:
— Я вас тоже не помню. Вы чьи?
И пошли расспросы, воспоминания. Оказалось немало общих знакомых и обоим памятных, излюбленных с детства мест на речке Иве и в дубовой роще. Бородин, правда, в хуторе давно не жил, но все равно считал себя степняком и, шутя и откровенничая с Еленой, держался «в рамках», как приличествовало земляку. Он сразу подумал о разнице в годах, которая была, пожалуй, лет на тринадцать — пятнадцать, был с Еленой на «вы», а она величала его по имени и отчеству. Приятно было встретить односельчанку, приятно было слышать ее мягкий южный говорок. На ум пришел анекдот о степняках, и Бородин тут же его рассказал. Хозяин, поднимая чарку, спрашивал гостей: «Будем?» Все коротко отвечали: «Будем». И снова: «Будем?» — «Будем». Молодому Василю это однообразие надоело, и он сказал: «Будем здоровы!» В следующий раз среди гостей Василя не оказалось. Кто-то спросил: «Может, гукнуть?» Хозяин отмахнулся: «Не надо. Он болтун».
— Так вы, наверное, и есть тот самый Василь, враг традиций, — смеясь, сказала Елена, и Бородин с интересом взглянул на девушку: не глупа.
Они стояли у раскрытого окна, и ветер приносил из степи запах пыльного зерна, очищаемого на току. Неподалеку от железной дороги проплывали в свете электрических лампочек, подвешенных на столбах, бурты хлеба, грохочущие сортировки и бабы с подоткнутыми за пояс подолами, подгребающие деревянными лопатами зерно… Родные края!
…— Ну как, Елена, не собираешься удирать из колхоза? — спросил Бородин, хитровато щурясь.
— Что вы, Василий Никандрович! Почему вдруг?
— Хозяйство неважнецкое, рвачей немало. Сама на это сетовала.
Бородин полез в машину, достал стакан, подошел к водопроводной колонке, какие были пробиты в нескольких местах по хутору, покачал насос и подставил под струю граненый стакан. Вода бежала теплая, и Бородин все полоскал стакан, который уже был чист, прозрачен, но, набрав воды доверху, он выплескивал ее на землю, подставлял стакан под струю то дном, то боком. Вода шипела, булькала, разбрызгивалась.
Наконец он напился и спросил:
— Ты, кажется, дочь Филиппа Артемовича Сайкина, начальника здешней почты?
— Да, приемная дочь.
Бородин почему-то засмеялся:
— Смотри не скучай. А не то выдвинем председателем. Не боишься?
