Колодяжный намекал на предстоящий неприятный разговор, и это Бородин сразу понял. Про инструкторов говорили, что их надо бояться больше секретарей, так как все дела проходят через их руки, и, хотя по тону Колодяжного было видно, что ничего страшного не предвиделось, Бородин почувствовал себя скверно.
— Да председателя уже нет. Зря заварили кашу, — сказал он с грустью.
— Как нет? Сняли?
— Сама ушла.
— Жалеешь?
— Очень!
— Совсем расстроился! — Колодяжный положил руку на плечо Бородина. — Не падай духом. Неужели ты думаешь, что докладная Рубцова перевернула все вверх тормашками? В обкоме хорошего мнения о вашем районе. Вот что. Давай я сведу тебя с Рубцовым, и поговорите начистоту. Рубцов сейчас в моем кабинете.
— Леший с ним, с Рубцовым. Лучше бы ты сделал так, чтобы я с ним больше вовсе не встречался.
— Проще пареной репы. — Колодяжный повел недоумевающего Бородина по красно-зеленой полосатой дорожке размеренным, неторопливым шагом. — Ну а как пыльная буря? Много бед наделала?
— Трудно еще сказать. Прогноз погоды неважный. Не задуло бы снова. — Бородин посмотрел на Колодяжного: может быть, у него какие-нибудь новые, обнадеживающие сведения. — С тобой вот разговариваю, а у самого душа болит: как там в районе? Не вовремя вызываете секретарей.
— Да мы тебя долго не задержим. Ну так что, зайдем ко мне?
— Избавь меня от уполномоченных!
— Проще пареной репы, — повторил Колодяжный, словно не замечая недоумения на лице Бородина. — Разве ты не знаешь? Рубцов подал заявление, просит о переводе в район.
Случилось это поздней осенью. Однажды, утомленный заседаниями, Бородин оседлал мотоцикл и помчался в степь развеяться. Накатанный земляной грейдер блестел, как ремень из-под бритвы. Бородин прибавил газу. Мотор протяжно гудел. Комочки земли секли лицо. Степь прорезали балки и овраги, местами желтели пески, где-то впереди была большая река и гидроэлектростанция. Отшумела уборочная страда, отревели моторы тяжелых грузовиков, и вокруг было безлюдно. О той поре напоминал лишь окаменелый грейдер, весь в ссадинах и трещинах.
Бородин прибавил еще газу. Мотоциклист в степи, наверное, испытывает такое же чувство, как в давние времена наездник на диком скакуне. Дорога прямая, ровная, машина мчит с бугра на бугор, скорость развита до предела, комочки земли из-под колес секут лицо и руки, на повороте встречный ветер ощутимо сдерживает бег, иной раз сдается — поднимает мотоцикл в воздух. Бородин цепко держится за руль, отдав всего себя стремительному бегу, и кажется уже, что он не едет, а несется по воздуху, подхваченный ветром. Вперед, вперед!
В автомобиле не то. В автомобиле, как в футляре. А тут весь в объятьях ветра. Легко дышится. Легко думается. И пусть мотоциклиста зовут смертником. За рулем он сильнее, чем кто-либо другой, чувствует движение. И трудности ему нипочем. Словно бы они развеялись в беге.
Позади десятки километров, вон уже впереди какой-то хутор. И тут мотор предательски захлопал, зачихал, смолк. И как Бородин ни бился, что ни делал— зачистил свечу, пытался завести с ходу, покатив мотоцикл под гору, — безрезультатно. А вокруг — ни души, и уже смеркается. До хутора еще добрых пять-шесть километров. Серым пятном мелькнула собака на рысях, которую Бородин принял было за волка. И снова пустынно. Пришлось катить мотоцикл «пехом». Колеса подпрыгивали на колдобинах, амортизировал в руках руль, и — топ, топ, топ — гулко отстукивали сапоги по накатанному грейдеру. Нет, не смертник мотоциклист, а скорее мученик.
Посреди незнакомого хутора Бородин огляделся, вроде бывал здесь когда-то, и прислонил машину к забору садика под неярким фонарем на столбе. В ожидании холодов притихли, цепенея, бурые тополя и клены, и меж стволов на скамейках кое-где прижимались, словно согревая друг друга, парни и девчата. Хуторские, деревенские, сельские парки и садики… Некоторые с летними кинотеатрами, танцевальными площадками и ларьками в одно окошко, где лимонад и зачерствелые пряники так же традиционны, как борщ и гуляш в чайной. Но большинство садиков — это молоденькие, насаженные после войны рощицы в две-три аллеи, несколько скамеек, в лучшем случае замусоренный фонтан, не знавший воды со дня своего сотворения. К нему вечером собирается молодежь, рассаживается на обтертом и оббитом до кирпичей парапете, балагурит, под баян кружит вальсы, задает трепака. Возле такого садика оказался Бородин. Уже совсем стемнело. Была суббота, и выдался на редкость тихий вечерок.
— Дядя, прокати…
Две подружки, переглядываясь и посмеиваясь, остановились напротив Бородина. Он сидел на корточках и перочинным ножиком счищал нагар со свечи.
Скользнул взглядом снизу вверх: новые туфли, яркие короткие юбки, блестящие модные полупальто. В обрамлении цветастых шелковых косынок две округлые мордочки. Одна симпатичная, хотя и прячет улыбку в конец косынки, трудно разглядеть лицо. К Бородину вернулось веселое настроение, которое он утратил в последнее время на работе.