Всю ночь в клубе горел свет, хлопали двери: накрывали столы. Из города были выписаны два древних повара, прославившихся еще в дореволюционных ресторанах. Столы заняли целиком зрительный зал и, не вместившись там, заполнили фойе. Повитный пришел рано утром и после осмотра столов пригласил к одному из них операторов, предложил перекусить.
Снисходительно он согласился позировать кинохронике. Корреспондентов уже набралось человек двадцать, они приехали даже из Москвы и просили Повитного сняться в «производственных условиях». Расселись в трех легковых и одной грузовой, с будкой, машинах и покатили за село в поле, подыскивая получше место. Бородина Повитный посадил рядом с собой: «Посмотришь на наше хозяйство!» Остановились возле какой-то стройки. Повитный вылез из «Волги» и под стрекот и жужжание киноаппаратов прошелся по площадке и помахал зачем-то рукой. Операторы работали суматошно, и коротышу в берете очень не повезло. Снимая Повитного «в движении», он, уткнувшись в аппарат, на бегу шлепнулся в корыто с известью, благо раствор был замерзший. И он же, снимая Повитного в фас, пятясь, налетел на грузовик с будкой— ударился спиной. В общем же съемки прошли благополучно. Разохотившийся Повитный повез корреспондентов и на мелькомбинат, который считал гордостью колхоза. «Во шо покажите у кино!» — говорил он, глядя на высокое железобетонное строение в восхищении. Комбинат был с вальцовым станом для любого помола муки и устройством для поджарки подсолнечных семечек, чтобы масло «пахло». Корреспонденты остались довольны.
Праздник начался песней о юбиляре, сочиненной учителем истории. Песня была торжественная, как кантата. Ученики, одетые в черное с белым и выстроенные на сцене в три шеренги, одна над другой, напоминая клавиши музыкального инструмента, пели вдохновенно и звучно. Важные лица их вполне соответствовали песне. Дружно всплеснули руки. Хормейстер смущенно и долго раскланивался. Бородин искоса взглянул на учителя, сидевшего напротив, и не мог сдержать улыбку: он тоже, поднявшись, раскланивался, и не кто иной, как только Наполеон, мог сравниться с ним в величии.
Потом на сцену вышли девчата. Бородин увидел Фросю. Раскрашенная не в меру, с выпученными глазами, она натужно тянула припевки. Вот бы кто помог найти ему Елену! Бородин заволновался, думая, как бы поговорить с Фросей. Но встать сейчас из-за стола и пойти за кулисы было неудобно.
Зачитали поздравительные телеграммы, которые приходили пачками. Из Средней Азии один председатель колхоза, сожалея, что приехать не сможет, прислал в подарок юбиляру туркменский халат и тюбетейку, сшитые и вытканные женой, как он сообщил в телеграмме. Виновник торжества должен был надеть их за столом. Повитный дважды надевал: и на митинге перед Домом культуры, во время оглашения телеграммы, и за столом, во время тоста, и каждый раз это вызывало улыбки и овации.
Гость из столицы преподнес ему Почетную грамоту в деревянной шкатулке, инкрустированной национальным орнаментом. Повитный передал шкатулку в музей трудовой славы, занимавший две просторные комнаты тут же, в Доме культуры, и уже до отказа перегруженный подарками.
Вдруг послышался шум. Бледный от волнения человек пытался протиснуться в двери и размахивал над головой огромным полотном в золоченой раме. Это была картина — Повитный среди пшеничного поля. Художник хотел всенародно вручить ее юбиляру, но ему не разрешили, так как и без того программа дня была перегружена.
Опечаленный неудачей, художник жаловался Бородину за столом:
— Десять лет жизни… все надежды… Как праздника, ждал этого часа, думал: «Вот откуда пойдет моя слава…» Эхма!
Желающих выступить было так много, что если бы всех слушать, то можно было бы умереть с голоду за столом, который ломился от закусок. Одному большому начальнику, выходцу из этих мест, тоже не дали слова: он обиделся и в тот же день уехал.
Какой-то своеобразный мир шумел вокруг юбиляра. Бородин с интересом присматривался к незнакомой обстановке, к ораторам, превозносившим Повитного, к высокопарному стихотворцу, учителю истории, к завистливым взглядам тех, кого обошла слава. Вот уж верно говорят: «Заварили пиво, наделали диво».
Удивительно, как быстро, прямо-таки на глазах, менялась жизнь села! Каких-нибудь десять-пятнадцать лет назад такое изобилие и в мечтах не виделось. Отовсюду слышались шутки, смех, веселые тосты. Даже художник, позабыв свои огорчения, лихо приударял за пышнотелой красавицей, сидевшей от него через стул, который занимал старичок и никак не развлекал свою соседку. Художник откровенно восхищался «богатой натурой» и приводил красавицу в смущение, когда настаивал написать ее портрет.
Праздник затянулся далеко за полночь. Однако на другой день Бородин поднялся рано и пошел прогуляться по селу. Пусто. Тихо. Еще все спали.