— Не фунт изюма — секретарь райкома, — продолжал подначивать Чоп, но Сайкин не воспринимал шуток, насупился. Он не понимал, почему ему приходилось брать силой то, что Бородину само шло в руки, до сих пор не мог смириться с тем, что Лида оставалась верной Бородину и тогда, когда того уже могло не быть в живых. В юности завидовал всякому успеху соперника, даже его фамилии, старался ни в чем не уступать и был уверен в превосходстве. А на поверку получилось иначе.
Казалось, Бородин все брал от жизни, а Сайкин трудился в поте лица и влачил жалкое существование. Что он значил, начальник хуторской почты, в сравнении с первым секретарем? Да Бородин скрутит Сайкина в бараний рог, дай только повод.
— Ладно, кум, не журись. Вот я тебя сейчас гарбузлаем угощу![3]
Чоп выкатил на стол темно-зеленый, запотевший, литой, с пролежалым светлым бочком арбуз, только что сорванный на бахче. Арбуз сочно треснул под ножом и развалился на две алые половины с сахаристой, словно заиндевелой сердцевиной. Чоп разрезал ее на две части и одну на конце ножа подал Сайкину: «Не погребуй!» Тот взял равнодушно и ел без аппетита. По руке и подбородку тек розовый сок, но Сайкин не обращал внимания.
— Сверлит и сверлит червоточина. — Он растерянно заморгал глазами. — Покою нет, кум! Видно, двум медведям в одной берлоге не ужиться!
Соседи считались кумовьями, хотя Чоп не крестил Елену, а Сайкин Варвару, но оба были нареченными отцами своих воспитанниц.
— Хватит брехать, кум, — сказал Чоп и поглядел на улицу. — А секретарь снова приехал. Видно, неспроста…
Мимо дома прокатила «Волга» и остановилась возле запустелого подворья. Из нее вылез Бородин, побродил вокруг, постоял у земляного бугорка, родительской могилы. К нему подошла Семеновна, и они о чем-то долго разговаривали. Бородин поднял глаза, пристально посмотрел на Сайкина в окне, отвернулся и быстро зашагал к машине, оставленной на дороге, наверное не желая вызывать у хуторян кривотолков.
Встретившись с ним взглядом, Сайкин вздрогнул, похолодел, и тут видя дурную примету.
— Нашего председателя привез из райцентра, — сказал Чоп, выковыривая ногтем арбузные семечки, постучал скибкой по столу, переломил пополам, постучал о стол и половинкой. — Расстроенный наш-то, как бы не сняли.
— Эх, ничего ты не понимаешь, кум. Сверлит, сверлит внутри червоточина. Ты не смотри, что я с виду здоров.
— О председательском месте у тебя засверлило, что ли?
— Каком еще месте? — Сайкин в недоумении поднял на Чопа глаза, снова поморгал ресницами, но теперь уже словно что-то соображая. — В самом деле стихотворца снимают?
— Всему колхозу давно известно, один ты, кум, в неведении.
— Обойдутся без меня. — Сайкин равнодушно махнул скибкой, откусил сочной мякоти и с полным ртом сказал: — Хватит одного раза! У нас теперь, кум, забота — ешь до пота! Дай-ка еще скибку. Солодкий арбуз!
Последние слова Сайкин произнес оживленно, словно к нему вернулся аппетит.
— Кора толстовата, — сказал Чоп так, будто ничто другое его не занимало, хотя быстрая перемена в Сайкине насторожила.
— Для зимы будут хорошие. Такие до нового года пролежат на горище. Устрой мне пару чувалов, кум.
— Выписывай в бухгалтерии хоть воз. Мне не жалко.
— Сразу выписывай. Ты мне по-соседски так устрой. А я тебя медком отблагодарю.
— Подумал я сейчас об организме, — сказал Чоп, уклоняясь от прямого ответа.
— Каком еще организме?
— Черт знает, какое разнообразие! — Чоп кашлянул в кулак. — Да един ли организм? Вот сердце. Стучит: трух-трух, трух-трух! Где-то там, под ребрами, живет самостоятельной жизнью и даже никак не заявляет о своем существовании. Сквозь себя прогоняет кровь и тем питается, тем удовлетворено. Вот ведь как, Филипп! На что ничтожен язык, но и тот не просто язык, оковалок мяса, а с понятием: это ему горько, это ему чересчур сладко. И не только с понятием, но и с расчетом: этот кусок под коренной зуб, этот под передние, а этот туда, в желудок! Выну пору подумаешь, из скольких частей состоишь, и страшно станет. А вдруг распадутся!
— Ты это к чему? — не понял Сайкин.
— Да все к тому же. Ты, я и другие хуторяне живут самостоятельно, каждый толчется на своем пятачке, каждый тянет в свой дом. Иной раз подумаешь: нету единого колхозного организма!
— О чем печалишься? Не беда — проживем!
— Нет, не проживем. Это только кажется, что ты, я и другие каждый сам по себе трух-трух, трух-трух. Ан не так! Скажи сейчас: берите каждый себе долю из колхоза, пашите, сейте. Откажутся! Един, един организм, Филипп! Вот так-то. Забываем мы об этом порой… Эх, мать честная, совсем вышибло из головы! — всполошился Чоп. — Мне же в райцентр ехать. Варвара дома заждалась. А надо еще переодеться.
«Шельма, ну и шельма». Сайкин покачал головой, поднялся из-за стола и тоже пошел переодеться, бормоча, как молитву: «Господи Исусе, вперед не суйся, сзади не отставай!»