Варвара сдернула платок, обнажила гладкие, с синеватым блеском волосы. Широкоскулая, с мясистым носом, но по-своему привлекательная, с чистой смуглой кожей лица, карими, почти черными глазами, из которых так и брызжет молодость и задор, она растянула в улыбке сочные полные губы и, лукавя, сказала:
— Я тоже вас хорошо помню, Василий Никандрович, особенно как вы с хлопцами за арбузами лазили на нашу бахчу.
Сайкин неодобрительно покосился на свою развязную зазнобу, а Бородин с улыбкой покачал головой: ну и Варвара, палец в рот не клади!
— Что же вы были в хуторе, а к нам в дом не зашли отведать арбузов? — смелее прежнего спросила Варвара, вовсе не тушуясь.
— Зайду, будет время.
— Ждем, как желанного гостя!
Под откровенным взглядом Варвары Бородин смутился и не позавидовал Сайкину. А тот с виду спокойно переминался с ноги на ногу, утирал потный лоб полой пиджака.
— И куда такое жарево! Сено высохло, аж гремит…
Василий Никандрович, я вот по какому делу. Медку привез, а рыночный не пускает подводу: план по кукурузе колхоз не выполнил, мол, и базарничать нечего. Что ему до плана, черту плешивому? Знай себе следи на базаре за порядком и чистотой, так нет же — уперся как бык!
— Рыночный давно точит зуб на Филиппа. Что-то они за выпивкой не поделили, — усмехнулась Варвара. — Вы уж нам, как землякам, помогите, Василий Никандрович!
— А что, пожалуй, рыночный прав. — Бородин сощурился на голубое небо, словно что-то там привлекло его внимание. — Не понимаю тебя, Филипп, такое время, горячее, чем на косовице, а ты чем занимаешься? Разве сейчас до базара? На кукурузе людей — кот наплакал! — Он потряс жестким пучком стеблей, прихваченных в поле, и земля вокруг усеялась сухими листьями.
— Что это будет за силос? Я тебя спрашиваю, бывшего председателя. Ты ведь был председателем?
Сайкин потупился.
— Хоть и земляки вы мне, но я на вас в большой обиде… И потом, разве вы не знаете?
— Что такое?
— Было заседание бюро, разбирали заявление вашего «головы». Хоть и горел он желанием помочь селу, но, кроме стихов, ничего делать не умел. Как-то сознался мне: «За одним только в хутор приехал — хочу поэму написать о председателе. Сейчас это злободневно!» Пришлось закатить ему выговор и удовлетворить просьбу: какой из него земледелец!
Бородин дробно застучал каблуками по ступенькам крыльца, гулко хлопнул дверью. Варвара сердито шмыгнула носом:
— Се-кре-тарь! Кланяется низко, да сзади чертей снизка!
Обескураженный Сайкин взмахнул руками, как голубятник:
— Попутала ты меня, Варвара… Что же теперь будет?
— Как что? Скажем: сам Бородин разрешил. Пропустят на рынок!
— Я не о том. Председателя-то нашего сняли.
— О чем горевать! Нового пришлют. Ты о товаре позаботься. Жара, гуси задохнутся в подводе.
Варвара и не подозревала, что Сайкин хитрил и не без умысла прикидывался простачком.
Возвратившись из поездки по колхозам, Василий Никандрович еще долго оставался в своем кабинете — продолговатой, уютной комнате с низким потолком и пятью окнами на втором этаже дома. Этот ошелеванный досками дореволюционной постройки дом принадлежал когда-то местному хлеботорговцу. Полы в кабинете были застланы мягкими ковровыми дорожками. На середину выдвигался Т-образный стол, покрытый переливчатым коричневым плюшем. В одном углу на тумбочке поблескивал лаком радиоприемник «Балтика», в другом — раскрашенный под дуб тяжелый несгораемый шкаф. На шкафу горбился бледно-зеленый кормовой арбуз, а с ручки серьгами свисали два толстых кукурузных початка, сплетенных между собой обертками, как девичьи косы. Не выходя из кабинета, можно было узнать, какой нынче урожай, какую породу животных заводят фермы, что нового применяется в строительстве, вообще, чем живет сейчас район. Все, кто побывал в поле, обязательно доставляли секретарю образцы культурных растений с разных участков для сопоставления, да и сам Бородин, бывая в колхозах, не преминет это сделать. Директор местного комбината приносил завернутую в газету первую отформованную черепицу из цемента, так как хозяйства очень нуждались в кровле для своих многочисленных построек, а заведующий какой-нибудь фермой— образец овечьей мериносовой шерсти или пару яиц редкой породы кур с датой закладки в инкубатор, написанной химическим карандашом на нежно-белой скорлупе.
Нет, этот кабинет не назовешь бюрократическим. Жизнь сюда входила без стука.
В часы заседаний бюро, несмотря на открытые форточки, в кабинете было душно, мужчины расстегивали воротники, с распаренных лиц катил пот. Старый деревянный дом был неудобен во всех отношениях. Но, когда Бородина спрашивали, скоро ли райком найдет себе более подходящее помещение, он лишь отмахивался:
— Прежде колхозы надо поднять на ноги, а нам и в этом неплохо!