В кабинет заходили работники райисполкома и представители колхозов, приехавшие в райцентр по делам и не сумевшие их разрешить. Теперь они искали помощи в райкоме. Да разве перечислишь весь народ по чину, возрасту и характерам, который стремился встретиться с первым секретарем. Бородин редко просил подождать за дверью и никому не отказывал в приеме, хотя иногда в сердцах восклицал, укоризненно глядя на Дмитрия Дмитриевича Рубцова:
— Ну что это такое? Скоро в райком за ветеринарными справками будут обращаться.
Рубцов сочувственно кивал головой:
— Надо людей в райисполком направлять.
— Конечно, Дмитрий Дмитриевич. Это их дело, и пусть там от народа не отмахиваются.
Однако паломничество в райком не прекращалось, и было заметно, что Бородина интересует каждый посетитель, что беседа с ним — это еще одна крупица’ знаний о районе, о его людях. И еще очень нравилось ему после долгого отсутствия зайти одному в пустой кабинет с глохнувшими на ковре шагами, вдохнуть уже привычные, располагавшие к покою и сосредоточенности запахи. В воздухе витали ароматы привезенных с полей растений и самый крепкий — спелой дыни (Бородин стойко держался от соблазна съесть ее и берег до заморозков). В старом доме водворялась тишина, и было слышно, как скрипело пересохшее дерево. Бородин низко склонялся над столом в кругу рефлекторного света, и фигура его терялась в притененном и как бы сдвинувшем стены кабинете. Шелестела бумага, щелкали костяшки счетов, и снова тихо, точно все предметы в комнате, и полы, и стены были окутаны ватой. Бухгалтерские счеты на столе занимали такое же почетное место, как и объемистый красный том постановлений Центрального Комитета партии. Думалось легко, и Бородин засиживался иной раз далеко за полночь.
Сегодня на стульях вдоль стен и возле стола уже сидело человек десять. Занимаясь делами, Бородин все время размышлял о натянутых отношениях, сложившихся в последнее время между ним и Рубцовым. Уполномоченный, уткнувшись в бумаги, писал.
— Что у тебя, Дмитрий Дмитриевич? — спросил его Бородин.
— Да вот составляю сводку по уборке кукурузы. В колхозе «Среди вольных степей» по-прежнему плохо.
— Верно, плохо. — Бородин потрепал сухо шелестевшие стебли, привезенные с поля. — Не силос будет, а солома!
— Ее, Василий Никандрович, перед закладкой в ямы надо бы водой поливать.
— Это все равно что мертвому припарки. Ведь известно: не успеваешь с уборкой — сей кукурузу разных сортов. Ох уж эти мне поэты!
— Не говорите, Василий Никандрович, — посочувствовал Рубцов. — Лично я, будучи на соответствующих должностях, тянул «Вольные степи»…
— А я слыхал, Дмитрий Дмитриевич, другое, — перебил Бородин.
— Что такое? — Рубцов насторожился.
— Да то, что не без твоего участия в районе переусердствовали с кукурузой. И нынче ты меня чуть не подвел под монастырь…
Бородин вспомнил, как при планировании кукурузы на будущий год Рубцов предложил отвести под нее лучшие земли, хотя и пшеницу не посеешь на плохих. «Лучшие — ладно. Но зачем сверх планового задания?»— удивился тогда Бородин, читая докладную уполномоченного. «Запланируем по две тысячи, посеют по полторы», — сказал Рубцов убежденно. Бородин покачал головой: ну и мудрец!
Он заподозрил в Рубцове одного из тех работников, которые своим пристрастием к бумагам, своим педантичным выполнением приказов засушивают живое дело. Уже тогда хотел позвонить в область, попросить отозвать уполномоченного, да за делами все было недосуг. И вот узнал, как в хуторе Таврическом он по-молодецки приударял за свинаркой Нюрой, как потрясал перед хлопцами какими-то бумагами, грозя «всех арестовать», и как его, подняв на смех, чуть не бросили в Иву. Бородин в первую минуту не поверил: настолько это не вязалось с его представлением о Рубцове. Случись такое с работником райкома, Бородин объяснился бы по-простому: «Что же ты бузишь, дорогой товарищ?..» Но к Рубцову этот тон не подходил. Бородин пригласил его в кабинет для объяснения и никак не мог начать, словно стоял перед классной доской в детстве, позабыв урок. Походил по комнате и вернулся к столу, за которым Рубцов возился с бумагами.
— Оставьте бумаги. Надо нам поговорить, — сказал Бородин, глядя на плешину Рубцова. — Что же вы, Дмитрий Дмитриевич, так недостойно себя ведете?
— Я?.. О чем это вы?
— Как же! Мне доподлинно известно о ваших ночных похождениях в хуторе Таврическом. Так себя скомпрометировать, так опуститься! Вы что, были пьяные?
— Боже упаси!
— Все-таки мне придется позвонить в область.