Вадим мягко накрыл ладонью сплетенные пальцы рук Борискина. От этого прикосновения Михаил Анатольевич вздрогнул, словно ощутив электрический разряд, и, вскочив на ноги, выкрикнул, брызжа слюной прямо в лицо уже успевшему принять бойцовскую стойку оперативнику:
— Я не видел ее, понимаете, не видел! Я поставил машину в тупике, за поворотом, потом немного прошелся пешком. Погода была в тот день хорошая. А я еще подумал, что это последний такой день в году, что потом — все, зима. Не знаю точно, может быть, меня минут двадцать у машины и не было, а затем я вернулся и уехал. Я клянусь вам, что так все и было. Я чем угодно готов вам сейчас поклясться!
— Сядь! — рявкнул в ответ оперативник, опуская руку на плечо Борискина.
Михаил Анатольевич безвольно скользнул вниз.
Губы подростка дрогнули не то в тщетной попытке улыбнуться, не то в беззвучном желании что-то произнести, но в тот же момент, когда Лунин решил, что сейчас ему удалось увидеть проявление хоть каких-то эмоций, кроме ужаса, Дима закрыл лицо ладонями, из-под которых вдруг донесся становящийся все громче и громче протяжный вой.
Илья вскинул руку, призывая Зубарева к молчанию. Несколько секунд спустя глухие, прорывающиеся сквозь прижатые ко рту ладони завывания сменились несвязным, прерываемым всхлипываниями потоком слов:
— Алина… папа… папа не мог… Алиночка…
На мгновение рыдания прекратились, но не успели Лунин и Зубарев облегченно переглянуться, как теперь на ноги вскочил Борискин-младший. Его лицо, бывшее до этого абсолютно бледным, теперь покраснело от ярости.
— Это вы! — Он ткнул скованными руками в сторону Лунина. — Это вы все сами придумали! Папа не мог этого сделать, он не делал этого. Я бы знал!
— Вадик, дай ключ, пожалуйста, — попросил Илья и, увидев непонимающий взгляд оперативника, уточнил: — Дай мне ключ от наручников.
Вадим неохотно достал ключ и протянул его Лунину.
— Опять твое мягкотелие! — буркнул Зубарев. — Я бы…
— А ты сходи на кухню, принеси парню воды, — перебил его Илья, делая шаг к подростку. — Дай сюда руки. Вот, молодец! А теперь сядь. Сядь и успокойся. Сейчас водички попьешь, и мы с тобой поговорим по-человечески.
Опустившись на диван, подросток сжался в напряженный комок, нервно растирая на запястьях следы от наручников.
— А вот и вода, — обрадовался Лунин, забирая стакан у вернувшегося из кухни оперативника. — Вадим, я думаю, будет лучше, если ты проводишь Михаила Анатольевича в соседнюю комнату и там с ним некоторое время побудешь.
Зубарев недовольно фыркнул, но все же решил не вступать в дискуссию. Изобразив галантный полупоклон, он взмахнул рукой, указывая в сторону двери:
— Прошу вас, Михаил Анатольевич! Не будете ли вы столь любезны провести мне небольшую экскурсию и ознакомить с достопримечательностями соседних помещений?
Оставшись наконец в гостиной вдвоем с притихшим подростком, Илья придвинул кресло ближе к дивану, на котором сидел Дима. Теперь они сидели напротив друг друга, а расстояние от кончика носа Лунина до лица Борискина не составило бы и метра.
— Дима, может быть, ты и прав, — произнеся начало фразы, Илья остановился, пытаясь понять, насколько правдоподобно сейчас звучат его слова. Не придя ни к какому определенному выводу, он продолжил: — Мы не знаем, что именно произошло с Алиной, и, как мне кажется, ты тоже не знаешь.
Подросток едва заметно, возможно сам не ощущая этого, кивнул, давая понять собеседнику, что тон разговора выбран правильный.
— Но ведь ты прекрасно знаешь другое, — Илья попытался говорить тверже, убеждая собеседника в том, в чем сам не был уверен, — ты знаешь, почему Алина так торопилась уйти от тебя в тот день. Ведь так?
Борискин молчал, по лицу подростка было видно, что он вновь впадает в оцепенение, пытаясь невидимой стеной отгородиться от всего мира вообще и от Лунина в частности.
— Что ты ей сказал, Дима? — заторопился Лунин, чувствуя, что теряет контакт с подростком. — Или показал?
— Я. Ничего. Ей. Не. Показывал.
Дима отчаянно заморгал, но все же не смог удержать образовавшуюся у него в уголке глаза слезинку, которая тут же устремилась вниз по левой щеке.
— Мой. Папа. Ничего. Плохого. Не. Делал, — продолжил, словно робот, чеканить слова Борискин.
Илья понял. Любовь к родному отцу, во всяком случае, в настоящий момент, оказалась сильнее первой юношеской любви. Да, так уж вышло, что сейчас спасать требовалось Михаила Анатольевича, а это означало отдать ему свою любовь. Всю. Без остатка. И это, несомненно, с Диминой точки зрения, было правильное решение. Ведь Алина… Что — Алина? Если с ней что-то страшное и произошло, то случилось это, скорее всего, еще несколько дней назад, и помочь ей ничем невозможно.
— Логично, — вздохнул Лунин и, потрепав сидящего напротив него подростка по волосам, поднялся из кресла, — все логично. Ты посиди тут пока, я сейчас вернусь.
