— Входите, входите, товарищи дорогие! Прапорщики земляки-однополчане! — Романенко, совсем уже другой человек — радушный, улыбчивый и гостеприимный, с распростертыми объятиями «гостей» встречал от двери. — Извините, что непростительно себя повёл, недостойно… Виноват, каюсь, не включился, как теперь молодые говорят, не въехал, прошу извинить. Будьте как дома. Присаживайтесь, пожалуйста, где кому удобно. Таня, Танечка… кофе всем. Извините, голова иной раз кругом идёт. Работы много. Столько всего через себя пропустить приходится. Через сердце! Люди-то ведь приходят только с «больными» проблемами, либо с корыстными, что чаще — не я! — статистика отмечает, да! Сплошные документы: инструкции, проекты, положения, изменения-дополнения, вот и… Народ, люди, люди… Приучаешься закрываться барьерами. Извините. Скажу прямо. После вашего ухода мне позвонили.
Мнацакян ехидно воскликнул, обижен ещё на Кобзева был.
— Что вы говорите?!
Кобзев тоже посочувствовал Романенко.
— Интересно… «Большой брат», что ли?
Тот не понял или вид сделал.
— В смысле?
Кобзев пояснил.
— У вас прослушка стоит или как?
Романенко вначале искренне удивился, потом чуть сбился, похоже задумался.
— Ааа, нет… Хотя… Нет, не думаю. С другой стороны… ха-ха… кто знает, всё у нас может быть. Ладно, ближе к делу. Не скрою, не успели вы выйти, как мне позвонили, сделали замечание: манкировать просьбам граждан нельзя, тем более однополчан.
Трушкин, глянув на Тимофеева, вежливо подчеркнул.
— Ух, ты, сильно!
Романенко смотрел поверх голов, не замечал какими взглядами переглянулись посетители.
— Да, своевременно, — заметил он. — С этим я согласен. И не потому, что «сверху» позвонили, а потому, что хорошо, что кто-то видит наши промахи, замечает и указывает… Мы ведь, так называемые слуги народа, без пинка, условно говоря, никогда не можем. Ха-ха… Бронзовеем. Людьми другого сорта себя считаем. Ага! А на самом деле… Если не из прошлого партаппарата все, так из того же самого народа. Всё одно…
— Из грязи в князи. — Подсказал Мнацакян.
— Гарик! — С нейтральным лицом, одёрнул его Кобзев.
— Ничего-ничего, правильно. Так и есть, — согласился Романенко. — Обижаться тут нечего. Со временем замыкаемся в своём чиновничьем «кругу», отдаляемся, говорим цитатами, на людей смотрим свысока, проблемные дела на заместителей переводим, бюрократим вопросы, волокитим. Потому что боимся принимать решения, товарищи, а получается цену себе набиваем. А как же? Мы же кто же, мы же-ж… неприкасаемые. Мы — власть! Да-да, входите, Таня. — Секретарша прервала монолог, прошла в возникшей тишине, в меру вихляя бёдрами, чуть присев, это у неё получилось мило, изящно, юбка сзади туго натянулась, чётко проявляя формы. Взгляды всех присутствовавших автоматически «нацелились» на этот фактор. Татьяна Викторовна поставила на стол разнос с кофейными чашечками, сахаром, конфетами, печеньем. Романенко кашлянул, прерывая незапланированную люфт-паузу, каждому гостю радушно кивал головой, пока Татьяна насыпала ложечками сахар, а Мнацакяну, по его просьбе — две. Чуть раскрасневшаяся, Татьяна Викторовна вручила посетителям по чашечке кофе и, скромно придерживая сзади подол юбки, вышла. Романов и посетители, с маленькими чашечками в руках, молча проводили её взглядами. На что Романов, отвлекая, снова крякнул.
— Гха-гхымм… Пейте, товарищи, кофе. Он у нас теперь хорош, натуральный. Нравится? Вот! У вас по-варшавски, у меня чёрный. Это Таня у меня молодец. Знает. Умеет заваривать. Важный фактор! До её прихода чёрте что было, в смысле кофе, сейчас натуральный… Эээ…Так вот, я вам тут — до этого — наговорил всякого про канувшие в лету времена, что они никчёмные были и прочее. Забудьте. На самом деле — не верьте. Да вы и сами, наверное, помните, они не такие уж и плохие были, я не говорю про сам строй, я говорю про людей. Я, сам… кто я тогда был… простой инженер, но я гордился этим, я в коллективе был. Мы в производстве участвовали, общественной жизнью занимались, и… и пионерскими лагерями, и предоставлением жилья, и ветеранами, и в турпоходы ходили, и военно-патриотическим воспитанием занимались, и… и в разных кружках, и в самодеятельности участвовали, да участвовали… даже на Всесоюзных конкурсах… я, например… Ни один слёт бардовской песни без меня не проходил. Я за нашу сборную страны по хоккею с успокоительными таблетками болел. «А наши ребята, за ту же зарплату…», помните Высоцкого, о! За Гагарина переживал, за Терешкову, за всех остальных, — гордился. Я тогда заядлым меломаном был, спортсменом, туристом. А сейчас… Если и беру гитару когда, так для себя только или когда глава управы попросит, или дома… и всё! Все тебе таланты. Вся самодеятельность. А тут вы неожиданно. Короче говоря, я не только хочу, я прошу включить меня в ваш этот… эээ… смотр или концерт. Я не шучу. Я серьёзно.
Тимофеев звякнул чашечкой о блюдце, заметил.
— Неожиданно.
Кобзев поддержал Тимофеева.
— Как исповедь прозвучало. Действительно неожиданно. Но хорошо. Поэтично.
