— Подождите, а меня вы спросили? — прижимая к груди Дениску, со слезами на глазах, гневно спрашивает Анна.
— Я спрашиваю, — немедленно отзывается Михаил, выглядывая из-за головы её брата. — Я! Я!!
Не поворачиваясь на голос сестры, ВВ, в упор глядя в глаза «наглеца», с нажимом произносит ему:
— Нет, я сказал, Аня! Пусть генералом станет! Ха-ха… Тогда и поговорим.
— Что? Вы что?! Как вы допустили? Вы это… как? — Отбрасывая от себя рапорт дежурного офицера, внешне грозно, на самом деле испуганно, вскричал полковник Ульяшов, исполняющий обязанности командира гвардейского ракетно-артиллерийского полка дивизии особого назначения, вскакивая и наклоняясь над столом. Дежурный офицер ожидал нечто подобное, лицом не изменился, оно итак у него давно готово было, знал с чем идёт на доклад, в струнку вытянулся, руки по швам, умолк, глядел командиру в переносицу. Только лицо и красные уши говорили о понимании тяжести возникшей «на полку» проблемы, и его к ней сопричастности тоже, к сожалению. Пусть и косвенной, но — всё же.
— Как это?! Вы что, майор… Как это нет солдата в полку? Куда вы смотрели? Куда командир дивизиона майор Бердников смотрел, куда ротный? Вы всё проверили? Точно? Куда он девался? Кто такой, чей, откуда? С оружием? Когда?
Всё так же не мигая, на одном дыхании, без интонаций, майор чётко доложил.
— Никак нет, товарищ полковник, без оружия. Оружие на месте. Всё проверили, десять раз. У капитана Монина в роте. — И чтобы не разозлить полковника отсутствием в голосе своего отношения, не робот, не бездушная машина, майор добавил чуточку сочувствия. — Вторая рота, третий взвод, второе отделение, товарищ полковник. Рядовой Кабаков. Вот его личное дело.
Ульяшов не хотел этому верить, нет. Испуганно смотрел на серенькую тоненькую папку-скоросшиватель.
— Побег? Оставление части? Кошмар!! Когда стало известно? Идиоты! Дармоеды! Бездельники! Куда смотрели?! В-вашу мать!
Лицо майора оставалось бесстрастным, как лобовая броня танка от выстрела станкового пулемёта.
— Только что, — ровно доложил он. — На подъёме был, на зарядке был, на завтраке тоже, потом… После перекура в строй не встал. Везде обыскали. Всех опросили. Никто не видел. Никто не знает. Капитан Монин по инстанции сразу же доложил командиру дивизиона, только что, они оба в приёмной.
Ульяшов был расстроен. Растерянно передвигал бумаги на столе, кряхтел. Ну надо же, в полку ЧП. Сильно даже расстроен был, скорее чрезвычайно, словно боксёр в нокдауне, на ногах ещё держался, но задом табуретку уже ищет. Голос полковника можно и не слушать, мысленно отмечает дежурный офицер, и вопросы тоже. Понятно, как тяжела шапка командирская, в смысле доля, но, назвался груздем, как говорится… Это вам не с трибуны, товарищ полковник, к дисциплине нас призывать, мысленно усмехнулся майор и подумал, сейчас точно потребует к себе начштаба, командира дивизиона, ротного, строевой отдел, Суслова, всех… Эх, неудачным дежурство выдалось. Не повезло. Неудачный день.
От приземления на жёсткий командирский стул полковник пришёл в себя, сухо скомандовал:
— Капитана Монина ко мне, вместе с майором Бердниковым… Сейчас же. Немедленно.
— Уже здесь, ждут, — рапортует майор.
Ульяшов, схватившись обеими руками за голову, стонет:
— Одно к одному… Кошмар! Всё, лягу в госпиталь… в госпиталь. Давай их сюда. — Громко и отрывисто приказывает майору.
Майор козыряет:
— Есть! — и чётко разворачивается…
От секретарши замглавы управы товарища Романенко Артура Алексеевича, Татьяны Викторовны, тонко веяло духами, молодостью, женственностью, загадочностью. Манацакян это чувствовал, блестя глазами, нервно поводя носом, шёл с ней рядом. С ней рядом шли и остальные его товарищи, но так получилось, что Мнацакян был ближе, как главный, как щит-заслон. Девушка шла чуть впереди и полубоком, указывала дорогу. Прапорщик Мнацакян за ней и как галантный кавалер, развернувшись лицом, чтобы она его видела, остальные шли, как свита, наступая друг на друга, толпились сзади. Мнацакян, умиляясь, так мог идти хоть до обеда, в смысле до своих гор, но… Коридоры неожиданно быстро закончились. Они вновь оказались в кабинете товарища Романенко А.А. Теперь уже Мнацакян готов был остаться в приёмной, с Татьяной. Но Кобзев, опять этот Кобзев — язва! — вернулся и за рукав, почти за шиворот, передвинул Мнацакяна в другое помещение, с извинениями, конечно, перед Татьяной Викторовной, к товарищу Романенко. Испортил Мнацакяну предощущение, так скажем… до обеда.
