Звуки, которые сыпались у них из клювов, напоминали речь лишь при отдаленном рассмотрении или после недавних излишеств. Чирикание, квохтанье, кудахтанье, но никак не речь.
Писарь Чумичка изо всех сил старался подражать Отцу, но в произношении этого нехитрого имени дальше «Атисьсь» он не пошел.
–Атись, так Атись,– соглашался Отец, когда цватпах тыкал ему в грудь своим крылом, унизанным мелкими коготками, силясь назвать его по имени.– Хоть горшком называй, только в печку не ставь.
–Нита-а-а,– выдавливал из своих недр Писарь Чумичка.
Познание языка цватпахам давалось с трудом, и мало помалу Писарь Чумичка к своему активу добавлял фразы, как то: «лоза-а-а казина-а-а» или «идъёт».
Отцу однажды принесли карту звездного неба и старались выяснить, откуда он взялся. Лысый странник сначала разводил руками, чем вводил в ступор цватпахов, у этих жирных ласточек подобный жест считался неприличным, затем наугад ткнул пальцем куда-то в звездное скопление вблизи с центром галактики. От этого цватпахи шумно стали что-то обсуждать и выказывать при этом некоторое недоверие. Однажды Отцу принесли его железки, отобранные у Трибуна еще на тихом и родном Плутоне. Отец несколько оживился при виде этого кибернетического мусора, стараясь во что бы то ни стало завладеть своим хозяйством. Цватпахи ему не дали приблизиться к коробке и на шаг, опасаясь, что в ней окажется оружие. Отчасти он были правы. В руках Отца и носовой платок мог стать бомбой. Они лишь издали доставали предметы и показывали их Отцу, жестами упрашивая его дать разъяснения об их назначении, но, по всей видимости, остались неудовлетворенными ответами, поскольку по жестам становилось очевидно, что все эти предметы должны прикладываться к паху или к двум гемисферам ниже спины.
–А не надо было стрелять в меня, когда я к вам летел, козлам неблагодарным. Теперь мучайтесь, гадайте.– Сквозь зубы ворчал Отец, сетуя на боевые ракеты, которыми встретили его Цватпахи на подлете к планете.
В ответ цватпахи что-то чирикали, видимо догадываясь о смысле его выражений. Бык Фанерный иногда усаживал Отца напротив себя перед небольшим столиком, вроде Японского для чайной церемонии, и рисовал непонятные рисунки, стараясь что-то выяснить для себя и дать понять что-то Отцу. Невольник всеми нейронами силился разобрать его схемы, но только разводил руками, вводя жирного начальника в транс, или начинал рисовать чертиков и разные непристойности. Эти рисунки, как выяснилось позже, изучались криптографами и лингвистами. Но даже знай это Отец заранее, смысл его художеств мало бы чем отличался от нынешних.
–Дебилы, дайте мне кровать и еду и я все вам расскажу.– Сказал однажды Отец и присовокупил к сказанному рисунок кровати со спящим мужиком.
Получилось криво, но сносно, однако вскоре у Отца в комнате появилась настоящая литая, неподъемная кровать, которую нельзя было оторвать от пола. Оставалась еда. Как можно инопланетянину объяснить, что Отец любит есть? Нарисовать им корову– поймут, что это его божество. Нарисовать курицу– обидятся. Отец нарисовал им огромных червей в миске и жирно перечеркнул их карандашом. Цватпахи замахали хвостами. С этих пор червей и личинок он не видел и дела в понимании друг друга пошли на поправку.
–Атисьсь, ни пинаисьсь,– однажды попросил Отца Писарь Чумичка, когда пристегивал его к креслу прочными пластиковыми ремнями.
–А что ты делать собираешься?– Спросил его Отец.
–Ни болна-а-а,– уверил его Писарь и захлопал крыльями, стараясь по возможности старательнее убедить Отца в безболезненности манипуляции.– Чирик, снимать.
–Я тебе дам чирик снимать, я с тебя чирик и шкуру спущу, вот только мне не понравится.– Кивнул Отец Писарю.
–Ни-и-и,– замотал головой Чумичка,– ни болна-а-а.
Отца, фиксированного ремнями в кресле, поместили в прозрачный бокс, по голому, лишенному растительности телу побежала полоска света. Томография, или что-то в этом духе, успокоился Отец, ладно, пусть сканируют, потерплю.
–Только смотрите у меня!– Погрозил Отец пальцем. Бык оживился, выказывая свое недовольство, замахал крыльями, давая понять Отцу, чтобы тот лежал смирно.
Дни летели. Отец начал привыкать к своему пернатому окружению и иногда даже ловил себя на мысли, что кувырки перестали его раздражать. Он привык к своей чугунной литой кровати со станиной, словно для пушки, перестал чувствовать уколы своей циновки, в которую укутывался во время сна. Понимание продвигалось. Великим подспорьем оказались способности цватпахов к телепатии. Писарь Чумичка ловил все на лету и день ото дня его становилось все легче понимать.
–Чумичка, мать твою растак…– начал, было, Отец однажды, когда Писарь Чумичка осторожно кувыркнулся в комнату.
–Пла-а-а мать ни нада так…– Оборвал его Чумичка.
–Ты клюв свой не криви, а то так и останешься. Ты вот что, дай-ка мне бумагу, нарисую кое-что.
Писарь Чумичка курлыкнул что-то Суслику и тот рысью кувырками метнулся из комнаты и через пару-тройку минут явился с листком бумаги и карандашом, зажатыми в крыльях.
