Ольга стояла перед Тальцем прямая, высокая, в угорском праздничном наряде. Белая сорочка с красной узорчатой вышивкой покрывала её плечи и грудь, широкую длинную юбку перехватывал в талии узкий кожаный поясок с золотистой бляшкой, на ногах посверкивали начищенные до блеска чёрные кожаные сапожки. На голове девушки поверх светло-серого платка, плавной волной ниспадающего на спину, красовалась пёстрая красно-синяя шёлковая ленточка.
– В хоромах твоих запустенье. Челядь разленилась, на поварне тараканы ползают чёрные, стены серые от копоти, – жаловалась она, лукаво подбоченясь. – Нет в доме хозяйского глазу. Еды никоей, окромя угорского гуляша[175], несть. Гляжу, одичал вовсе ты, воевода Дмитр.
– Тальцем зови, – хмуря брови и недовольно крутя длинный висячий ус, ответил ей воевода. – То для круля я – Дмитр, а для своих – Талец.
– Талец? – Девушка звонко рассмеялась. – Почто тя тако кличут?
– Сам не ведаю. Говорят, весною народился, когда снега тают. Вот и прозвали.
– Давно, верно, Талец, не едал нашего русского борща. – Ольга поставила перед воеводой широкую глиняную миску с ароматно пахнущим красным борщом. – Хлебай. А вот те каша с пшена сорочинского[176], из печи токмо вынута, горячущая. Да хлеба возьми.
Талец ел быстро, с жадностью. Ольга, подперев кулачком румяную щёку, сидела на лавке напротив и смотрела на него с грустной улыбкой.
– Чего глядишь? – усмехнулся Талец, закончив трапезу и разгладив ладонью усы. – Вот что, дева. Гляжу, тоскуешь ты тут, у мадьяр. Может, воротить тя в Русь? Послы в Киев поедут, круль снаряжает. Вот с ими б…
– Не у мадьяр я в гостях, а у тя, воевода, – качая головой, мягко возразила ему девушка. – Ты меня спас, из полона свободил, приютил, некуда мне ехать. Видно, судьба такая. Что в Руси? Никого несть, как и у тя. Нет, Талец, с тобою остаться… Хощу. Не гляди, что млада. Помыкалась в полоне, много чего перевидала, перестрадала.
– И что ж с тобою деять, дева? – вздохнул Талец.
Ольга внезапно вспыхнула, вскочила со скамьи, выпрямилась в струнку. Багряный румянец заливал её впалые ланиты[177], тонкие уста подрагивали, в глазах блестели слёзы.
– Замуж за тя хощу! Нешто не уразумел?! – словно вырвалось у неё из самых глубин страждущей души.
Талец, взволнованный, с отчаянно бьющимся сердцем, медленно встал и подошёл к ней. По телу его растекалась сладкой истомой непознанная, неведомая ему доселе радость, он улыбнулся дрожащими губами и тихо проговорил:
– Да, Ольгушка. Люба ты мне, красна девица, чего скрывать. Мыслил токмо: стар я для тя.
– Ну вот ещё, чего выдумал! – Ольга тихонько стукнула его кулачком в грудь. – Муж доблестен, в самой силе. Да краше тя никого отродясь не видывала. Буду те хозяйкою, а даст Господь, деток рожу. Будем жить с тобою здесь, вместе-то, вдвоём, завсегда лучше. Аль не вижу: страдаешь, тоскуешь.
– Дак ты… Ты пожалела меня просто. Может, зря ты, понапрасну.
– Перестань, Талец. В сече-то ты посмелее, чем тут со мной. – Она засмеялась и лукаво подмигнула ему. – Ишь, оробел. Как на духу молвлю: о таком, как ты, с малых лет мечтала. Думала: увижу храбра[178] могутного, удальца, полюблю. А потом поганые, полон, солтан ентот противный, степь, потом сеча, и ты – стойно ангел с мечом в руце. Никого, окромя тя, не нать мне. Токмо ты душу греешь.
Ласковые женские руки обвили шею Тальца. Уста их сомкнулись в жарком страстном поцелуе. Вмиг забыты были прежние горести и беды, они наслаждались своим внезапным счастьем, в целом огромном мире были они сейчас одни и радовались, что обрели друг друга, что пришёл конец одиночеству и тоске, что жизнь их наполняется смыслом и загорается яркими красками, что будут они отныне вместе и один у другого будут черпать так необходимые им на чужбине духовные силы.
Талец впервые чувствовал себя вполне счастливым. Он с готовностью променял бы все почести и славу, всё накопленное богатство своё на один-единственный Ольгин поцелуй, на её милую улыбку; всё что угодно отдал бы он, только бы быть с ней рядом.
…Свадьбу сыграли тихо, без лишнего шума и посторонних лиц. Обвенчал молодых в старой православной церквушке седой худенький попик-русин, такой же старенький и ветхий, как и сам храм. Но пышность и торжественность не были нужны двум влюблённым, сердца их наполнялись счастьем, и они готовы были идти по жизни до конца дней своих рука об руку, деля радости и невзгоды, в этом обретали они высший смысл своего бытия.
Бурным на события выдался в Европе 1095 год от Рождества Христова. Люди с ужасом наблюдали на небе затмения солнца, стали говорить о скором конце света, монахи-проповедники убеждали, что вот-вот разверзнется земля, объявится и будет стучаться в двери антихрист, наступит светопреставление. Тёмными ночами по небу летали хвостатые кометы и падали светящиеся метеоры.
