Летом в Германии, Франции, Нидерландах свирепствовала эпидемия чумы, люди гибли сотнями – казалось, сбываются мрачные пророчества суровых служителей Христа. Города и сёла опустели, на дорогах рыскали расплодившиеся голодные волки, ранней осенью над полями пронёсся страшный смерч, за которым последовало землетрясение.
Люди трепетали, видя мрачные знамения и нескончаемые несчастья.
Землю мадьяр эти беды коснулись лишь краем, до поры до времени было здесь тихо и спокойно. Славяне трудились на нивах и на горных рудниках, угры пасли скот и коней, бароны устраивали пиры и охоты, король и его советники заседали во дворце, сторожевые отряды бдительно охраняли все границы. Но чем-то тревожным веяло в воздухе. До Эстергома докатывались, словно волны, вести о бурных событиях.
В Клермоне[179] на церковном соборе римский папа Урбан Второй[180] объявил Крестовый поход против турок-сельджуков[181], призвал отвоевать у неверных Гроб Господень, обещал прощение и помилование на небесах всем, кто отправится в этот поход. Охваченные исступлением фанатики рвали на полосы куски красной материи и нашивали на правом плече кресты – папа приказал, чтобы каждый Христов воин носил на видном месте крест.
– Так хочет Бог! – восклицали кардиналы и епископы, аббаты и рыцари, простые воины и крестьяне, купцы и ремесленники, женщины и дети.
– В Иерусалим! – вопили возбуждённые толпы. Вчерашние разбойники и бродяги, убийцы и бездомные, распутницы и нищие нашивали алые кресты на одежды, надевали кольчуги и шлемы.
Взбудораженное простонародье вдохновлял и увлекал за собой некий монах-отшельник Пётр из французского города Амьена, прозванный Пустынником. Этот длиннобородый человек с горящими огнём волчьими глазами приводил своими речами в исступление мужчин и женщин, за ним шли, охваченные неутолимым душевным пылом. Множество крестьян бросало работу на полях, грузило на телеги свой скудный скарб и отправлялось в путь. Из Франции пятнадцать тысяч возбуждённых христиан двинулись в Германию, на Рейн, где с криками «Так хочет Бог!» принялись разорять, грабить и убивать евреев.
Вскоре передовые отряды крестьянских полчищ, ведомые неким Вальтером Готье, по прозвищу Голяк, появились в венгерских пределах. Как и в Рейнской области, начались грабежи, погромы, лилась кровь. Всерьёз обеспокоенный Коломан немедля созвал «лучших и достойных лиц королевства» на совет.
…Талец сидел на широкой лавке по правую руку от трона. Ему хорошо был виден дородный рослый епископ Адальберт в тёмной, перетянутой шёлковым поясом сутане и с большим серебряным крестом-крыжем на груди. Воздевая длани к небесам, епископ сотрясал громовым голосом стены королевской палаты. Накануне в Эстергоме узнали, что в одном местечке славяне и угры, вооружившись, дали отпор крестоносцам и даже разрушили костёл, где те пытались укрыться.
– Спрашиваю тебя, король Коломан, христиане ваши угры или нет?! Что сделали они с Христовыми воинами?! – кричал епископ. – Может, ты связался с неверными, с нечестивым султаном Бархиароком[182], посылал людей в Багдад и Исфаган?! Отвечай! Твои подданные – гадкие разбойники и убийцы! Когда благочестивые христиане искали спасения в Божьем храме, разъярённые угры и славяне-схизматики[183], как дикие звери, разрушили храм и убили укрывавшихся там! Это неслыханное злодейство! Я буду ходатайствовать перед Святым престолом об отлучении тебя от лона церкви!
Адальберт в ожесточении грозил пудовым кулаком.
Талец перевёл тревожный взгляд на Коломана. Лицо короля под золотой короной посерело от гнева, глаз зажёгся яростью, никогда ещё не видел Талец обычно сдержанного и снисходительно-ироничного Коломана столь возбуждённым.
Король грубо перебил епископа; злобно осклабившись, стал говорить, сильно шепелявя и в презрении кривя тонкие сухие губы:
– Не жнал я, что Хриштово воинштво – штадо воров! Я откажал этим паршивым ордам в провианте! Не думаю, что папа Урбан такой дурак и таких болондов пошылает в Палештину! Это не Хриштовы воины, а грабители! Они ражоряли дома моих верных подданных, убивали, брали штурмом города! Что ожидал в ответ ваш Вальтер Голяк?! Что я его прилашкаю, шкажу: так и надо?! И не угрожай мне тут отлучением, епишкоп Адальберт! А то вшпомню, велю шкажать папе Урбану, как в Ольмюце[184] штроил ты кожни, как в Киев к Вшеволоду еждил, как уговаривал его воевать ш нами, жа императора Генриха[185], врага папы Урбана! Школько тебе жаплатил германшкий король?! Вы, прелаты и епишкопы, привыкли дейштвовать нагло, вежде хотите быть хожяевами! Но шо мной, в моём королевштве, так не выйдет!
Последние слова он выпалил прямо в лицо епископу.
Адальберт, багровый от ненависти, завизжал, брызгая слюной:
– Нечестивец! Я буду жаловаться! Вы разрушили храм! Данной мне властью…
