Не глядя на товарищей по несчастью, Угву встал в строй, тоже руки за голову. Это сон, не иначе сон. Где-то невдалеке лаяла собака. Бац-и-готово рявкнул на одного из новобранцев, взвел курок и пальнул в воздух. Чуть поодаль сбились в кучку несколько женщин, одна из них обращалась к напарнику Бац-и-готово. Вначале она говорила тихо, умоляюще, затем сорвалась на крик, замахала руками:
— Разве не видно, он двух слов связать не может! Он же слабоумный! Куда ему винтовку держать!
Бац-и-готово расставил новобранцев попарно, скрутив каждому руки за спиной, а между ними туго натянув веревку. Напарник Угву рванул веревку, словно пробуя на прочность, — Угву едва устоял на ногах.
— Угву! — раздался крик из толпы женщин. Угву обернулся. На него смотрела полными ужаса глазами миссис Муокелу. Не рискнув подать голос, Угву лишь кивнул. Миссис Муокелу пустилась прочь почти бегом, а Угву глядел ей вслед со смесью разочарования и надежды.
— Шагом марш! — заорал Бац-и-готово. Повернув голову, он заметил в глубине улицы парня и погнался за ним. Второй солдат направил винтовку на новобранцев:
— Кто побежит — стреляю.
Вернулся Бац-и-готово, ведя перед собой очередную жертву.
— Молчать! — рявкнул он, связывая парню руки. — Шагом марш! Наш фургон на соседней улице.
Колонна нестройно двинулась вперед, и тут Угву увидел Оланну. Она бежала перепуганная, в наспех нахлобученном парике. Догнав колонну, она улыбнулась, знаком подозвала Бац-и-готово, и тот приказал новобранцам остановиться. Выслушав Оланну, спиной к строю, он повернулся, разрубил веревку, связывавшую Угву руки, и крикнул напарнику:
— Этот уже служит родине. Мы берем только бездельников.
Хмельная радость вскружила Угву голову. Он потер затекшие запястья. По дороге домой Оланна не сказала ему ни слова, и ее молчаливая ярость угадывалась лишь в той силе, с какой она повернула ключ и распахнула дверь.
— Простите меня, мэм, — со вздохом пробормотал Угву.
— Ты, глупец, не заслужил счастья, что тебе сегодня выпало, — ответила Оланна. — Я отдала солдату последние деньги — все, что было. Теперь сам корми моего ребенка, слышишь?
— Простите меня, мэм, — повторил Угву.
Оланна почти не разговаривала с ним следующие дни. Сама варила Малышке кашу, словно больше не доверяла ему, на его приветствия отвечала кивками. А Угву вставал раньше обычного, чуть свет мчался за водой, до блеска натирал в комнате пол, стараясь вернуть ее дружбу.
Помогли ему жареные ящерицы. Дело было утром, когда Оланна с Малышкой собирались в Орлу навестить Кайнене. Во двор зашла торговка с эмалированным подносом, накрытым газетами; в руке она держала жареную ящерицу на палочке и кричала во все горло, предлагая свой товар.
— Давай купим, мама Ола, пожалуйста, — попросила Малышка.
Оланна, не обращая на нее внимания, продолжала причесываться. Пастор Амброз вышел из своей комнаты и стал торговаться с разносчицей.
— Мамочка Ола, купи, — канючила Малышка.
— От них один вред, — сказала Оланна.
Пастор Амброз вернулся к себе с небольшим газетным свертком.
— Пастор себе купил, — хныкала Малышка.
— А мы не станем покупать.
Малышка залилась слезами. Оланна метнула отчаянный взгляд на Угву, и вдруг оба заулыбались: подумать только, Малышка плачет оттого, что ей не разрешают съесть ящерицу!
— Что едят ящерицы? — спросил Малышку Угву.
— Муравьев.
— Если ты съешь ящерицу, из нее вылезут муравьи, будут ползать у тебя в животе и кусаться, — невозмутимо сказал Угву.
Малышка заморгала. Посмотрела на Угву, словно раздумывая, верить ему или нет, и утерла слезы.
Когда Оланна с Малышкой уехали на неделю в Орлу, Хозяин в первый же день вернулся с работы раньше обычного, не заходя в бар «Танзания», и слушал на веранде радио. Угву удивился, когда по дороге в ванную к Хозяину подошла Элис. Он ждал, что Хозяин будет держаться с ней холодно, отвечать односложно, и она вернется к себе за пианино. Однако они беседовали вполголоса, и, хотя слов Угву почти не разбирал, он слышал хихиканье Элис. На другой день она сидела с Хозяином на скамейке. Сидела и на третий, допоздна, пока все соседи не разошлись спать. Еще через пару дней, вернувшись с заднего двора, Угву нашел веранду пустой, а дверь в комнату — закрытой наглухо. У него сжалось сердце, от воспоминаний об Амале к горлу подступил ком. Элис была совсем иной. Ее обманчивая детскость настораживала Угву. Она и без всякого колдовского зелья соблазнит Хозяина, одной светлой кожей и беспомощностью. Угву сходил к банановым зарослям и обратно, вернулся к двери и громко постучал. Надо их остановить, помешать им. За дверью послышался шорох. Угву постучал еще и еще.
— Да? — Голос Хозяина звучал приглушенно.
— Это я, сэр. Я хотел спросить, можно взять керосинку, сэр?
Сначала керосинку, потом чашку гарри, последний кусочек ямса, черпак. Он готов был изобразить судороги, припадок, все что угодно, лишь бы помешать Хозяину и этой женщине. Прошло несколько томительных минут, прежде чем Хозяин впустил его. Он был без очков, с опухшими глазами.
— Сэр! — Угву окинул взглядом комнату. Она была пуста. — Что-нибудь случилось, сэр?
