Не веря своим ушам, Оланна опустилась на скамью.
— И что теперь будет, мэм? — спросил тусклым голосом Угву.
Оланна отвернулась и долго смотрела в сторону, на запыленные деревья кешью, на безоблачное небо, на далекий горизонт.
— Теперь я найду сестру, — тихо отозвалась она.
Прошла неделя. В лагерь беженцев приехал фургон из Красного Креста, и две женщины раздавали всем молоко в кружках. Многие семьи ушли из лагеря на поиски родных или в буш, прятаться от нигерийских солдат с кнутами. Но когда Оланна впервые увидела на главной дороге нигерийских солдат, никаких кнутов у них не было. Они громко переговаривались на йоруба, смеялись и заигрывали с деревенскими девчонками: «Выходи за меня замуж, дам рису и бобов».
Оланна стояла в толпе, глядя на солдат. Их нарядная отутюженная форма, начищенные черные башмаки, уверенные взгляды рождали в ее душе пустоту, точно ее ограбили. Солдаты перекрыли дорогу и не пропускали машины: «Движение пока закрыто. Закрыто». Оденигбо рвался в Аббу, узнать, где похоронена мать, и каждый день ходил на главную дорогу спрашивать, не пропускают ли нигерийские солдаты машины.
— Надо собираться, — сказал он Оланне. — Дороги откроются не сегодня-завтра. Выедем с утра пораньше, чтобы успеть остановиться в Аббе и до темноты добраться до Нсукки.
Оланне не хотелось собираться — нечего было собирать — и вообще не хотелось уезжать.
— А как же Кайнене?
— Кайнене без труда нас найдет, нкем. — Оденигбо вышел.
Кайнене найдет их? Хорошо ему говорить. А вдруг она ранена и ей не под силу перенести дальний путь? А вдруг она все же доберется сюда, ожидая, что за ней будут ухаживать, а обнаружит лишь пустой дом?
Во двор кто-то зашел. Оланна не сразу узнала двоюродного брата Одинчезо, а когда узнала, то с криком бросилась ему на шею. Разжав объятия, она заглянула ему в лицо. В последний раз она видела Одинчезо с братом у себя на свадьбе, в форме народных ополченцев.
— Что с Экене? — спросила она со страхом в голосе. — Экене
— Он в Умунначи. Я сразу приехал, как только узнал, что ты здесь. Я еду в Окиджу. Мне передали, там мамина родня.
Оланна провела Одинчезо в дом, налила воды.
— Как дела, братишка?
— Мы выжили.
Оланна села с ним рядом, взяла за руку; на его заскорузлых ладонях белели мозоли.
— Как же ты пробирался по дорогам — там ведь нигерийские солдаты?
— Никто меня не тронул. Я говорил с ними на хауса. Один достал портрет Оджукву и велел на него помочиться, я так и сделал. — Губы Одинчезо тронула усталая улыбка, и он стал так похож на тетю Ифеку, что Оланна не сдержала слез.
— Ну-ну. — Одинчезо обнял ее. — Кайнене вернется. Одна женщина из Умудиоки поехала торговать за линию фронта, а вандалы заняли сектор, и она застряла на четыре месяца. Только вчера вернулась к родным.
Оланна кивнула, не признавшись, что горюет не о Кайнене, не об одной Кайнене. Одинчезо посидел еще немного, обняв ее, а перед уходом сунул ей в руку пятифунтовую бумажку.
— Мне пора, — сказал он. — Путь неблизкий.
Оланна уставилась на деньги: хрусткая красная бумажка казалась чудом.
— Одинчезо! Не многовато ли?
— Кое у кого из нас, ополченцев, были нигерийские деньги. У тебя ведь их нет? Говорят, правительство закроет все счета биафрийцев в банках. Надеюсь, это неправда.
Оланна пожала плечами: откуда ей знать? Какие только слухи не ходили. Сначала говорили, что все сотрудники университетов Биафры должны явиться в военкомат Энугу, потом — в Лагос. И наконец — что обязаны явиться только те, кто служил в армии Биафры.
В тот же день, отправившись с Малышкой и Угву на рынок, Оланна изумленно глядела на горы риса и бобов, на чудесную рыбу, на свежайшее мясо. Вся эта роскошь будто упала с небес. Женщины-биафрийки торговались и отсчитывали сдачу, словно пользовались нигерийскими фунтами всю жизнь. Оланна купила немного риса и вяленой рыбы. Расставалась с деньгами она неохотно: мало ли что ждет впереди.
Вернувшийся домой Оденигбо сообщил, что дороги свободны.
— Завтра мы уезжаем.
Оланна ушла в спальню и заплакала. Малышка растянулась рядом на матрасе:
— Мамочка Ола, не плачь,
Чувствуя на себе ее теплые ручонки, Оланна лишь пуще разрыдалась. Малышка лежала рядом, обняв ее, пока Оланна не успокоилась и не вытерла слезы.
