Угву стоял за ее спиной, и Оланна услышала его резкий выдох, почувствовала его страх. Но офицер засмеялся, изумленный и восхищенный ее смелостью.
— Никто вас не тронет, — заверил он. — У моих ребят дисциплина на высоте. Не то что в вашей так называемой армии, в этой разбойничьей шайке!
Он остановил еще одну машину:
— Ну-ка, вылезай!
Тщедушный человечек встал рядом с машиной. Офицер сорвал с него очки и швырнул в кусты.
— Ага, зрение испортилось? А когда пропаганду для Оджукву писал, хорошо видел? Вот чем вы, штатские, занимались!
Хозяин машины сощурился, потер глаза.
— Ложись! — скомандовал офицер.
Тот лег на асфальт. Офицер взял длинную трость и стал хлестать его по спине и ягодицам; трость свистела в воздухе, а хозяин машины кричал что-то непонятное.
— Скажи: «Спасибо, сэр!» — велел офицер.
— Спасибо, сэр!
— Повтори!
— Спасибо, сэр!
Офицер прервался и сделал знак Оденигбо:
— Ладно, проезжайте, умники. Да не забудьте сменить номера!
Они молча поспешили к машине. У Оланны саднило ладони. Когда они отъезжали, трость офицера опять принялась за дело.
Остановившись у буйно разросшегося куста с белыми цветами, Угву смотрел на груду сгоревших книг. Их свалили в кучу и подожгли, и Угву разгребал руками золу в надежде, что огонь хоть что-то пощадил. Он нашел две нетронутые книги, вытер обложки о рубашку. Несколько книг сгорели не полностью, можно было разобрать слова и цифры.
Хозяин опустился рядом с Угву на корточки и стал рыться в сожженных листках, бормоча: «Все мои черновики здесь. Смотрите, вот работа по ранговым критериям обнаружения сигнала…» Он уселся прямо на голую землю, вытянув ноги, и Угву было стыдно на него смотреть, до того жалким и беспомощным выглядел Хозяин. Оланна, держа за руку Малышку, смотрела на казуарину, иксору и лилии, запущенные, неухоженные. Да и вся Одим-стрит, заросшая густым кустарником, казалась запущенной, неухоженной. Даже у нигерийского броневика, брошенного в конце улицы, из покрышек росла трава.
Угву первым зашел в дом. За ним — Оланна с Малышкой. Углы гостиной затянула белесая паутина. Не было ни диванов, ни занавесок, ни ковра, ни полок. Жалюзи сорваны, выбитые окна зияли, и пыль, принесенная харматтаном, осела повсюду бурым слоем. В кухне осталась лишь тяжелая деревянная ступка. В прихожей Угву поднял с пола пыльный пузырек, поднес к носу и уловил слабый кокосовый аромат. Духи Оланны.
Когда зашли в ванную, Малышка расплакалась. В ванне бесстыдно темнели окаменевшие кучи дерьма, по полу были разбросаны страницы из журнала «Драм», в темных пятнах — ими подтирались вместо туалетной бумаги. Оланна утешала Малышку, а Угву вспоминал, как в этой самой ванне Малышка играла с желтым пластмассовым утенком. Угву открыл кран, что-то пискнуло, но вода не потекла. Трава за домом оказалась Угву по плечи, сквозь нее было не пробраться, и пришлось поискать палку, чтобы пробивать себе дорогу. Гнезда диких пчел на дереве кешью уже не было. Дверь во флигель болталась на сорванных петлях; толкнув ее, Угву вспомнил, что оставил на гвозде рубашку. Зная наперед, что не найдет ее, он все-таки глянул на стену. То была любимая рубашка Анулики. Сердце замирало от радости и страха, что через несколько часов он увидит Анулику, что он наконец-то вернется домой. Угву не позволял себе думать о том, кого застанет в живых, а кого уже нет на этом свете.
Угву готов был немедленно взяться за работу — мыть, чистить, скрести дом, но он боялся, что одной уборкой не обойтись. Может статься, дом осквернен до самого фундамента, и комнаты навеки пропитались запахом мертвечины, и крысы всегда будут шуршать под потолком. Хозяин нашел веник, сам подмел кабинет, оставив под дверью кучу пыли и помета ящериц. Заглянув в кабинет, Угву увидел Хозяина — тот сидел на единственном трехногом стуле, прислоненном к стене, и разбирал груду полусожженных бумаг и папок.
Отдирая палкой кучи дерьма в ванне, Угву проклинал вандалов и их отродье; он уже успел вычистить ванну, когда Оланна попросила его отложить уборку на потом, а сначала навестить родных.
Угву стоял не шевелясь, пока Чиоке, младшая жена отца, осыпала его песком.
— Ты настоящий, Угву? — спрашивала она. — Настоящий?
Чиоке нагибалась, набирала пригоршни песка и швыряла ему на плечи, на руки, на живот. Наконец прекратила и обняла его: не исчез от песка — значит, не призрак. Вышли и остальные, обнимали его, трогали, чтобы лишний раз убедиться, что он не дух. Женщины плакали. Угву вгляделся в лица — все осунулись, на всех печать лишений, даже на лицах детей. Но больше всех изменилась Анулика. Лицо ее было в угрях, и она не смотрела ему в глаза, когда повторяла в слезах: «Ты жив, ты жив». Он помнил сестру красавицей — неужели ошибался? На него смотрела незнакомка, дурнушка, косившая глазом.
— Мне передали, что мой сын убит. — Отец ухватил Угву за плечи.
— А где мама? — спросил Угву. И понял все без слов. Он знал все с той минуты, когда к нему выбежала Чиоке. На ее месте должна была быть мама, она сердцем почуяла бы, что он здесь, и встретила бы его возле рощицы деревьев убе.
