Степан Иванович как-то невесело улыбнулся. Лицо разрезали глубокие морщины, до этого не так заметные. На секунду в глазах отразилась вековая печаль, но он расправил плечи и стёр уныние, умывшись ладонью, а потом замер взглядом за окном. Очевидно, что он пережил нечто тяжёлое, трагичное. И мои слова всколыхнули эти воспоминания.
– Да, больно. Всё, что в сердце входит, рано или поздно доставит боль, когда уходит… Только разве ж можно отказаться, когда столько радости приносит всё, что приходит?– заметил Степан Иванович.
– Можно, когда знаешь, какой разрухой это грозит,– усмехнулась я, чтобы не расчувствоваться, старательно ровно обводя пальцем выпуклый узор на клеёнке-скатерти.
– Берегись, детка,– усмехнулся в ответ хозяин,– молода ты ещё, чтобы закрываться от жизни мирской…
От этих слов защипало уголки глаз, но я ободрилась и просто уткнулась носом в свою кружку.
– Нельзя прочувствовать жизнь целиком, принимая только одну её сторону и закрываясь от остальных проявлений,– неожиданно заговорил Мирон.
– Глубокомысленно,– сыронизировала я.
– Я и сам понял это недавно…
– Спасибо вам за этот, ни с чем не сравнимый опыт,– отставила я кружку.– Вам бы отдохнуть. А то, наверное, всю ночь над Миррой сидели?
– Отдохну, ребятки,– ласково улыбнулся Степан Иванович.– Эти лошадки – вся моя жизнь. С ними и отдыхаю.
– Пойдём мы,– поднялся Мирон, предлагая мне руку, чтобы выбраться из-за стола.– Обращайтесь, если что. Я тут нечасто бываю, но, если здесь, обязательно помогу по-соседски. А если что, то и пошлю кого-нибудь на помощь.
– Спасибо тебе, Мирон. Ты мне очень помогаешь. Я без необходимости не побеспокоил бы…
– О чём речь,– выходя уже во двор, пожал тому руку Мирон.– Мне в радость. Вот и мою гостью немного развлекли. А то она заскучала…
Я иронично скосила глаза на Заварского и благодарно улыбнулась Степану Ивановичу:
– Спасибо вам за Мирру, за чай… Как жеребёнка назовёте?
– Да вот завтра с утреца, какое имя придёт, такое и дам…
– Удачи вам! Доброй ночи…
– И вам… и вам,– прощально махнул рукой мужчина.
Мы с Мироном вернулись на тропинку через лес. Она уже не казалась такой длинной и непредсказуемой.
– Мудрый дядька,– заметила я, когда молчание затянулось.
– Да, ему в жизни досталось. Умерла жена, потом дети один за другим…
– Ужас!– оглянулась я на Мирона, и мороз пробежал по коже.
– Не знаю, как он справился с этим, но вот завёл лошадей, сам их разводит, сам дрессирует, сам лечит… Вывозит в город на праздники, устраивает конные прогулки, продаёт, тем и живёт…
Я снова посмотрела на Мирона и долго разглядывала его профиль, пока он не оглянулся.
Откуда он при своей холёной жизни ещё и замечал таких людей, как Степан Иванович! Неужели ему было дело до них? И куда делась его брезгливость, ведь там было столько слизи, крови, ужасный запах… Сегодня он открывался для меня с какой-то новой стороны. Или под давлением стольких впечатлений, я просто сместила акценты?
Мы вернулись. Мирон предложил чего-нибудь выпить. Я попросила молока. Он включил в столовой тёплый ночной свет и, налив молока в два средних стакана, подогрел его в микроволновке.
Мы стояли по разные стороны стола и, медленно цедя молоко, смотрели друг на друга. Не знаю, о чём думал он, но я всё больше убеждалась в том, что хочу этого мужчину. Хочу, когда смотрю на него живьём, когда вспоминаю…
«Вот это харизма! Это не то, что секс по расписанию для здоровья с кем-то из моих окольцованных, когда везение, если отключу голову полностью и получу удовольствие, а вспоминаю о них, когда сами позвонят… Мирон им всем не ровня, даже мне… Совсем чужой, хоть и такой трогательный…– я опустила голову и усмехнулась:– Попробуй тут обойди такую кавалерию противника. Но ведь и я не семи пядей во лбу: наиграется, надоем и выбросит, как сломанную игрушку. Нечем мне его брать – неравные силы. Только и того, что образование высшее и профессия вроде как благородная. А во всём остальном – гордячка с провинциальным налётом, с ребёнком, долгами и кучей комплексов… Как будет больно его отпускать… Но больнее любить, потому что всё время буду бояться его потерять…»
Мирон отстранился от стола, сполоснул свой стакан, а потом повернулся и протянул руку за моим. И пока шла к нему, не сводил с меня глаз. А я не могла отвести своих. Когда коснулся моих пальцев, моргнул и замер на мгновение. Острый блеск его глаз заставил задержать дыхание. Был тот самый момент, когда всё можно было прояснить для себя и перешагнуть собственные страхи, но что-то не давало. Я отняла руку от стакана и просто отвернулась, уходя из кухни.
– Почему ты так боишься?– остановил Мирон тихим вопросом.
