Между тем оценка большинством поляков советской политика в Польше как вмешательства во внутренние дела страны оставалась устойчивым и во многом определяющим элементом общественного сознания. Освобождение от гитлеровцев и спасение народа от истребления и национального уничтожения нередко вытеснялось восприятием происходившего в стране как установление новой, советской оккупации. Значительная хозяйственная, финансовая и продовольственная помощь СССР, возвращение культурных польских сокровищ, отстаивание формировавшейся послевоенной территории Польши обесценивались самим фактом присутствия в стране Красной Армии, непониманием советскими военнослужащими национальных традиций и обычаев поляков, случаями мародерства и насилия советских солдат. Крайне отрицательно относились поляки, воспитанные на уважении к своей армии, гордившиеся ее победой в 1920 г. над «Советами», к службе советских офицеров в штате Войска Польского{247}. В 1945 г. они составляли 43 % офицерского корпуса, в Генштабе – 70 %. В середине 1945 г. 60 из 69 генералов были советскими гражданами. Советские чекисты служили в контрразведке польской армии, юристы – в системе военной юстиции. Правда, начался затянувшийся на ряд лет процесс отзыва советских людей из рядов армии. Уже в 1945 г. были откомандированы в СССР свыше 8 тыс. офицеров[734]. Тем не менее, нарушение права польской власти использовать национальную армию по своему усмотрению сохранялось, воздействовало на рост антисоветских и антикоммунистических настроений и активность вооруженного подполья.
Обострение внутренней ситуации в Польше корреспондировало с заметными проявлениями антисоветских тенденций в политике У. Черчилля и Г. Трумэна – нового партнера И. В. Сталина в «большой тройке». Оба союзника требовали информации о судьбе 16 «пропавших» польских политиков. В начале мая сведения об аресте были предоставлены Москвой. Настаивая на выяснении «вопроса», США и Великобритания заблокировали работу «Комиссии трех». Вашингтон прекратил поставки в СССР продукции военного и гражданского назначения по ленд-лизу, часть которых оплачивалась золотом и алмазами. Прозвучал ряд неприемлемых для Москвы «сигналов» из Великобритании. Черчилль был тверд, говоря о «железном занавесе, опустившемся вдоль линии фронта», о «нескольких сотнях миль оккупированной русскими территории, отделяющй нас от Польши». 18 мая, беседуя с советским послом Ф. Т. Гусевым, Черчилль возмущался тем, что «мы назвали польских кандидатов для переговоров, а вы посадили их в тюрьму… польские дела загнаны в тупик», обещал не позволить, «чтобы с нами обращались грубо и ущемляли наши интересы». Посол доносил: «английская пресса взяла новый антисоветский курс», «в [английских] парламентских кругах польские агенты ведут разнузданную антисоветскую кампанию»[735].
Отношения между Сталиным и западными лидерами грозили разладиться. Правда, согласие на включение С. Миколайчика в состав кабинета, хотя и выглядело советской уступкой, соответствовало интересам не только СССР. Оно было выгодно западным партнерам Сталина, которые (особенно Черчилль) хотели иметь «своих» людей в составе правительства Польши и могли, наконец, избавиться от правительства Арцишевского. Для этого требовалось сохранять контакты со Сталиным. Г. Трумэн, которого интересовало участие СССР в войне с Японией больше, чем состав польского правительства, принял решение о компромиссе с Москвой, куда в конце мая 1945 г. отправился Г. Гопкинс, соратник покойного Ф. Д. Рузвельта{248}.
