Снимки убитого, в парике и без парика, разосланные всем органам милиции, сопровождались указанием, что разыскиваемый, по всей вероятности, уроженец бывшей Восточной Галиции. Это облегчало задачу. Однако в городах, где репатриантов из тех мест было много, поиски людей, которым эти фотографии что-нибудь напомнят, могли продолжаться очень долго. Помог, как часто бывает, случай. У одного милиционера в Замосьце был приятель-железнодорожник, женившийся на девушке из городка в окрестностях Львова. Он взял снимок, пошел с ним к приятелю, спросил: „Может, твоя жена знала этого человека?“
Особенно рассчитывать было не на что, но когда железнодорожник показал снимок жене, та вскрикнула и побежала к матери: „Мама, смотри! Ведь это…“
Старая женщина присмотрелась к разложенным на столе фотографиям, подняла глаза, улыбнулась и сказала:
— Это Коваль, Анджей Коваль. Вот этот, лысый…
— Анджей Коваль? Вы не ошибаетесь? — Левандовский не мог допустить, чтобы неверная память старушки спутала следствие.
Дочь вступилась за мать:
— Я тоже его узнала, хотя на этой карточке он намного старше. Мне тогда было двенадцать лет, столько же, сколько сыну доктора Смоленского.
Мать ей поддакнула:
— Ведь Коваль был влюблен в докторскую дочку. С этого все и началось. Об этом все знали, вся наша улица.
Брыла подготовил лист бумаги и щелкнул шариковой ручкой. Левандовский попросил рассказать все подробно.
Муж старушки был в Станиславуве дворником. Их дом стоял напротив виллы Смоленских. Улица была небольшая, узкая, и они знали всех, кто регулярно посещал доктора.
Дворничиха прекрасно помнила Анджея Коваля, которому в то время было уже за тридцать. До войны он был одним из подопечных доктора, а в войну, вернувшись в Станиславув, очень часто заходил к Смоленским.
Старушка вспомнила, что Анджей Коваль работал в одной больнице с доктором Смоленским. Она понятия не имела, как он попал в их город, не знала его родных… Впервые она услышала о нем от своего мужа, скончавшегося в сорок пятом. Как-то муж показал ей на улице молодого, но совершенно лысого человека и сказал, что в больнице из-за него скандал: этот тип проворовался, а доктор за него заступился. Дворник не одобрял доктора. В больнице все сходились на том, что Коваль — вор, а у доктора Смоленского было золотое сердце. Это был очень, очень хороший человек. Бедных он лечил даром, еще и лекарства им покупал.
Старая женщина разговорилась. Дочь вторила ей. Сама она плохо помнила Смоленских, но много раз слышала передававшиеся из уст в уста рассказы об этой семье.
— Он влюбился тогда в старшую дочь доктора. Об этом все знали, хотя на улице я их вместе не видела. Странный был человек: уж такой вежливый, такой угодливый, до тошноты. Хитрый, как лиса. Потом он уехал… Как вдруг, в сорок первом, перед самым Рождеством — это уж я точно помню, — они вдвоем с докторской дочкой прошли по улице. С тех пор и началось! Все в один голос говорили, что он по барышне сохнет. Кристиной ее звали. Красавица была…
— Уж такая красавица! — подхватила дочь.
— А этот негодяй ее убил. Он их всех убил. Страшная была ночь. Убежала только младшая — Ванда. И сын уцелел — Ежи. Весь город говорил, что Коваль на них донес. Так-то он отблагодарил доктора! Обиделся, что Кристина не захотела выйти за него замуж! Отомстил ей, всей семье отомстил. Подлец, иначе и не скажешь. Слух шел, что наши его потом убили. Настигла ли его кара Господня?
— Настигла… — прошептал поручик Левандовский. — Только покарал его человек.
— Убийца не оставил никаких следов. Он нанес удар рукой в перчатке. В комнате много отпечатков, однако их нет ни на кинжале ни на парике. И нет на пачке „Спорта“. Мы задумывались над тем, почему их нет на пачке сигарет. Видимо, убийца вынул ее из кармана, когда уже надел перчатки. И от волнения забыл на столе. Первоначально мы установили, что из шести человек, включая убитого, которые побывали в этот день в гостиничном номере, двое не курили вообще, а „Спорт“ курил только один… Однако выяснилось, что „Спорт“ курил еще один человек…
Поручик Левандовский старался говорить ровным, спокойным голосом. В кабинете, где они сидели втроем, царила абсолютная тишина. Плотно сдвинутые шторы отгораживали комнату от вечернего уличного шума и неровных отблесков редких в такой час огней. Стены были увешаны полками со множеством книг и журналов. Низкая лампа бросала круг света на маленький столик, на котором лежала пачка сигарет „Кармен“. Хозяин сидел, глубоко уйдя в кресло, и слушал логические выводы поручика Левандовского…
Кедровский прервал поручика:
— Это еще не доказательство, — сказал он. — Отсутствие следов не заменяет следов.
