Я тоже выхожу на террасу. Чистое сентябрьское небо, усыпанное звездами, замкнутое среди крон высоких деревьев, отделяющих виллу Барсов от всего остального мира, пробуждает во мне философское настроение и страстное желание немедленно удалиться отсюда. В эту минуту я ненавижу их всех, собравшихся там, в салоне-столовой. Ненавижу за все. За то, что они такие. За снобизм и позерство, за алчность и эгоизм, за талант и бездарность. Даже не за то, что они злы, бессмысленно жестоки, а за то, что они так равнодушны ко всем, кроме себя самих. Циничные, лишенные каких-либо убеждений. Своим прощается все. И эта ложь, лицемерие, пошлые фразы, которыми они сыплют направо и налево, прикрывая ими, словно фиговым листком, свою аморальность. Я ненавижу их и за то, что они чувствуют и страдают, как всякий нормальный человек. А больше всего за то, что я чувствую себя их сообщником.
Все это я бросаю в лицо Барсу, которого застаю одного, сидящего в темноте за своим крестьянским «царь-гороховским» столом. Он молчит. Я даже не знаю, слушает ли он все, что я несу. Он страшно занят — ему удалось накрыть хрустальной чашей прелестного ночного мотылька. При ярком свете спички, от которой Барс закуривает погасшую трубку, я вижу, как мечется в хрустальной ловушке мотылек с огромными белыми атласными крыльями и снежно-белым пушистым брюшком. Маленькие черные глаза ничего не выражают, зато смертельный страх живого еще существа сконцентрирован в нервно шевелящихся угольно-черных усиках.
Барс тоже делает несколько нервных движений. Я думал, что он не знает, как ответить на мои упреки, но, оказывается, что я не прав. Он озабочен более серьезным вопросом: как переправить пойманную жертву в свою мастерскую, по возможности не стряхнув с ее крыльев прелестной белой пыльцы. Он шарит по столу, но нет ничего такого, что подошло бы ему. Он роется в карманах. Блокнот оказывается слишком толстым, чтобы подсунуть его под чашу, не рискуя упустить пленницу. Страничка из блокнота — слишком мягкой и ненадежной. А вот, наконец, то, что надо: тонкое и в то же время достаточно прочное. Это пачка рекламных фотографий нашей звезды, Божены Норской. Барс — деловой человек. Он не только сам по себе великий Барс, но и импресарио своей жены. Рекламные снимки Божены у него всегда при себе. А вдруг встретится корреспондент западного журнала. Или высокопоставленный поклонник таланта пани Божены. Такая фотография — как визитная карточка. Как деньги.
Барс вынимает из пачки одну фотографию, даже не взглянув на нее. Остальные старательно прячет обратно в карман. Просовывает твердую картонку под чашу и довольно усмехается. Осторожно поднимает чашу и уходит на террасу. На одной руке он держит фотографию пани Божены, а толстыми пальцами другой прижимает перевернутую хрустальную чашу. Кто-то включил свет на втором этаже, в спальне Божены. Барс шагает в потоке света по траве. Белый ночной мотылек мечется в бессильном отчаянии, бьет крыльями по фотографии. По глазам, по губам, по волосам женщины, застывшей в ненатуральной позе. Нежная белая пыль осыпает, словно пудра, щеки, шею и, наконец, все лицо нашей знаменитости.
Барс останавливается и бросает мне через плечо:
— Извини, но я должен усыпить ее немедленно…
Я остаюсь за крестьянским столом, сижу, как парализованный. Теперь в мастерской Барса, рядом со столовой, зажегся свет. Я вижу его силуэт, он что-то делает на столе, отходит к подоконнику. Окно открыто. Еще есть время, я мог бы подбежать к окну, схватить его за руку и крикнуть: «Не делай этого! Позволь ей жить. Она слишком прекрасна, чтобы умереть». Но я понимаю, что не сделаю этого. Не выставлю себя на посмешище. Ославили бы меня как слабонервного, сентиментального придурка. Что мне до этого мотылька, пусть умирает.
Из спальни Божены через открытое окно до меня доходят отголоски ссоры. Собственно, я слышу лишь одну фразу, точнее, восклицание:
— Если не перестанешь, я тебя убью!
Я узнаю голос Мариолы Прот.
В углу террасы — две тени. Они стоят, прижавшись, кажется, даже обнявшись. Кто-то плачет. Но кто? Непонятно. Через минуту тени расходятся. Одна исчезает, перескакивает через перила террасы и скрывается среди деревьев. Другая медленным, неуверенным шагом направляется к открытым дверям столовой. Проходит мимо освещенного окна и останавливается на мгновение, наблюдая за действиями Барса.
Теперь я вижу: это Иоланта Кордес.
Собственно, к тому времени я уже протрезвел. На меня свежий воздух действует очень хорошо, хотя некоторых именно от него и развозит окончательно.
Я тоже пошел в дом.
— Полцарства за чашку кофе! — высокопарно воскликнул я, обращаясь к Божене, которая как раз спускалась со второго этажа, соблазнительно покачивая бедрами.
