Я не знаю, шептал ли он ласковые слова или цедил сквозь зубы оскорбления, когда танцевал с Мариолой шейк. Салон у Барсов огромный, по нему можно на велосипеде кататься. Проты танцевали довольно далеко от того места, где я сидел с Лилианой, прижавшейся к моему плечу, так что расслышать, что они говорили друг другу, танцуя лицом к лицу, глядя прямо в глаза, я не мог. Нет, не так. Прот поглядывал на жену сверху, со снисходительной усмешкой, Мариола смотрела на него снизу вверх, запрокинув голову. Движениями она напоминала кобру, покачивающуюся в такт флейте заклинателя змей, как это изображают в научно-популярных фильмах или показывают в цирке. Но эта ее голова, откинутая назад, которую она с некоторым усилием постоянно удерживала в полугоризонтальном положении, невольно заставляла думать о голове утопленницы. Повторяю еще раз: не знаю, какой разговор вели Проты — раз уж в этом танце обязательно надо говорить, — но Мариола — это настоящая великая артистка. Своим танцем она может выразить все. Я в ее интерпретации обычной салонной „трясучки“ увидел страстную просьбу, гнев, а в конце — зловещую угрозу.
Когда они закончили под громкие аплодисменты, Божена скомандовала тоном, не терпящим никаких возражений:
— А теперь все! Все вместе! Танцуют все!
Она ловко подобрала пары. Их было только четыре в тот вечер, потому что было четыре дамы. Я танцевал с Лилианой, мы болтали о каких-то ничего не значащих пустяках. Себе Божена Норская выбрала Прота. Они подходили друг другу. Не знаю почему, но они всегда производят впечатление близких людей, в их фамильярности есть оттенок какого-то общего прошлого, они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Так было и на этот раз. Их согласованные движения, их сияющие лица говорили о том, что танец забавляет и радует их. Мариоле достался Дудко. На этот раз она танцевала с каменным лицом, как будто все вдохновение ушло у нее в предыдущий танец. Дудко паясничал. Я видел, что он болтает, не умолкая ни на мгновение, до меня донеслись обрывки фраз. Главным образом — „каноны современной хореографии“, „технократическая цивилизация“, „носитель интеллектуализма“, „человек перед лицом апокалиптической перспективы“, „угроза ядерной катастрофы“ и тому подобные трюизмы.
Совершенно особой парой были Иоланта Кордес и Густав Нечулло. Они даже танцевали в стороне, словно не хотели, чтобы кто-то подслушал их разговор. Насколько я понимал, Густав был раздражен и даже взбешен. Он говорил мало, я успел заметить это, когда мы с Лилианой приблизились к ним. Зато Иоланта не умолкала. Видно было, что она чувствует облегчение, извергая из себя потоки слов. Лицо ее, сначала болезненно напряженное, как бы оттаивало. Черты лица разгладились, глаза заблестели.
Барс решительно отказался участвовать в танцах. Он сохраняет достоинство гения, которое не следует подвергать даже таким встряскам. Он попыхивал трубкой со спокойствием сфинкса, равнодушно выслушивая какие-то рассуждения Фирко, которые тот шептал ему на ухо.
— Интересно, что там замышляют наши акулы, — подумал я. А когда через минуту снова посмотрел в ту сторону — оба пуфа около низкого столика были пусты. Джентльмены исчезли. Чуть позже я заметил их на террасе, они стояли, облокотившись на перила, спиной к дверям. Фирко все говорил. Барс время от времени кивал головой, то соглашаясь, то подвергая сомнению рассуждения собеседника. Был момент, когда он повернулся к нам. В свете, падающем на террасу через открытую дверь, я увидел нечто странное. Я увидел страх на лице Славомира Барса.
Мелодия шейка оборвалась. Покачиваясь и еще подергиваясь, мы отправились к нашим пуфам, креслам и подушкам. Мы не знали, что зазвучит теперь: хорал Баха или новый вариант чарльстона. Магнитофонная лента продолжала с легким шипением перематываться в кассете.
Лишь Иоланта не заметила, что шлягер кончился. Нечулло оставил ее, отступил на несколько шагов, но она и этого не заметила. Как загипнотизированная, она продолжала покачивать бедрами и неуклюже притопывать, переступая с ноги на ногу в самом центре салона. В одной руке она держала пустой бокал, а другую протянула вперед, то ли приглашающим, то ли молящим жестом. В этот момент зазвучала музыка. Это была какая-то ритуальная мелодия американских индейцев, она обрушилась на нас хриплым грохотом барабанов и пронзительным визгом дудок. Голос — непонятно, мужской или женский — монотонно выводил одну и ту же ноту. Иоланта и на это не обратила внимания. Она продолжала танцевать шейк, правда, соло. Ее движения даже совпадали с этой ритуальной мелодией, ей пришлось лишь чуть убыстрить темп.
Нечулло шагнул в ее сторону. Он, видимо, хотел остановить Иоланту и посадить на место. С присущей ему трезвостью ума он решил, что Иоланта не годится на роль жрицы, исполняющей танец в честь бога Солнца. Но Вожена Норская быстро схватила его за руку и, удерживая на месте, что-то шепнула ему на ухо. Он захихикал, заслоняя рот ладонью. Я все понял.
