Я подвожу итоги всего, что до сих пор написал. Зачеркиваю числители, поставленные над чертой. Знаменатель, которому я придал значение „Иоланта — как цель“, остается одиноким, потому что над чертой — ноль. Я не вижу никого в этой компании, у кого были бы достаточно важные причины, чтобы убить Иоланту Кордес. Более или менее справедливый взрыв гнева Иоланты мог приоткрыть грязные тайны ее круга, но был слишком слаб, чтобы разрушить какую-либо из крепостей, в которых расположились представители этого мирка. Можно, пожалуй, сказать, что она чуть-чуть поцарапала одну из стен, которыми окружают себя те, которые считают, будто им все можно. Кирпичи в этих стенах — деньги, связи, слава, заслуженная или раздутая, круговая порука, о которой писал Павел Бодзячек в своем трактате. Теперь я понял это. Аморальность прячется в темных углах, не освещаемых нашим уголовным кодексом. Обвинительная речь Иоланты не могла сама собой превратиться в речь прокурора на суде. Каждый, кого обвинила Иоланта, вышел бы сухим из воды.
Я вычеркиваю знаменатель „Иоланта — как цель“. Никто из присутствовавших на приеме 5 сентября 1966 года в Джежмоли не собирался физически уничтожить Иоланту Кордес.
Рассмотрим другой вариант: кто-то хотел убить другого человека и по ошибке убил Иоланту. Вариант этот напоминает дерево с развесистыми переплетенными ветвями. Придется отказаться от математики. Мне пришлось бы решать уравнения бог знает какой степени.
Итак: Божена хочет избавиться от Барса, а Мариола хочет избавиться от Божены. Барс терпеть не может Прота, но еще больше ненавидит Бодзячека. Барса с удовольствием сжил бы со света Нечулло, который мечтает занять его место в объединении. Бодзячек делает все, чтобы уничтожить Барса, а поскольку это идет туго, мог бы прибегнуть и к более радикальному решению вопроса. Дудко ненавидит Тадеуша Фирко, а Фирко — Прота. Лилиана Рунич для Нечулло — опасный свидетель его манипуляций с драгоценностями Иоланты и становится опаснее с тех пор, как он узнал, что Лилиана намерена его бросить.
Даже у маленького Анджея Прота есть свои счеты в этом мирке. Пожалуй, он не раз думал: „Убил бы этого подонка Нечулло, раздавил бы, как клопа…“ Я, наверное, неисправимый романтик. Или идеалист. Мне хочется, необходимо верить во что-то. И вот я хочу — что бы там ни было — верить в юного Анджея Прота. А если так, я исключаю его из круга подозреваемых. И к нему я больше не вернусь, даю себе слово.
Зато я возвращаюсь к делам людей взрослых, и глазам моим предстает нечто вроде полонеза, в котором пары сходятся, расходятся и снова сходятся, причем в некоторых сложных фигурах партнеры меняются своими дамами.
А Михал Прот, добродушный, снисходительный Медвежонок — в самом ли деле он так спокойно смотрел на роман Мариолы с режиссером Трокевичем? Может быть, меня обманула его маска „любимца наших дам“? Ведь он актер, менять обличья — его профессия…
Полонез, полонез. Именно так. Я навязал себе этот образ и теперь он мучает меня, что-то напоминает, ассоциируется с чем-то, что снова уведет меня от желанной цели: закончить наконец это проклятое расследование. Число танцующих должно до конца оставаться неизменным, чтобы все шло, как полагается. Правда, можно убрать одну пару, или две, или больше. Но не одного танцора. Потому что тогда смешаются ряды. И танец придется прервать.
