На следующий день после похорон старшего сержанта Владислава Квасковяка майор Бронислав Неваровный на электричке приехал в Подлешную и прямиком направился в отделение милиции. Оно располагалось в вилле довоенной постройки, метрах в четырехстах от станции. Дом отстоял метров на десять от улицы и был окружен выкрашенным в зеленый цвет заборчиком. От калитки вела к дому выложенная бетонными плитами дорожка. Справа и слева от нее, на газонах, — две клумбы, окаймленные красным кирпичом. В центре одной из клумб находилась довольно высокая мачта, выкрашенная в белый цвет, со стальным тросиком на блоках для подъема флага. Отороченное черной каймой бело-красное полотнище свисало с середины мачты: сотрудники Квасковяка прощались со своим комендантом.
Майор открыл калитку, прошел по дорожке и вошел в дом. Коридор делил помещение на две равные части. Лестница вниз, закрытая массивной металлической решеткой, очевидно, вела в помещение для арестованных. На дверях слева висела небольшая табличка: «Пост милиции в Подлешной». Неваровный повернул ручку и оказался в небольшой комнате, перегороженной барьером. С одной стороны барьера находилась широкая деревянная скамья и стояло несколько стульев, с другой — два стола, на них телефон и какие-то книги. На стене — государственный герб.
Один стол пустовал, за другим сидел молодой симпатичный сержант и читал газету.
— Добрый день, — сказал майор.
— Угу, — буркнул сержант, не отрываясь от газеты.
Неваровный уселся на скамью и стал ждать, что будет дальше. Прошло минуты три. Милиционер дочитал отрывок детектива в «Трибуне Мазовецкой» и с сожалением отложил газету.
— Вы по какому делу, гражданин?
— Я из Варшавы. Моя фамилия Неваровный, майор Бронислав Неваровный.
— О боже, ну и влип! — молодой человек вскочил так стремительно, что газета оказалась на полу.
— Если не ошибаюсь, сержант Михаляк?
— Гражданин майор, докладывает сержант Михаляк: в штате отделения пять человек. Один на дежурстве, один убит, трое в патруле. — Михаляк выпалил все это одним духом, вытянувшись по стойке «смирно». Заметив собственную неловкость, он тут же поправился. — Вы меня так напугали, что сам не знаю, что говорю. Нас тут четверо. Я дежурю, а двое ушли в патруль. У четвертого сегодня выходной, он дежурит ночью.
— Хорошо, хорошо. — Майор с трудом сдержал смех. Ему понравился этот симпатичный парень, и только для порядка он добавил. — В следующий раз, когда кто-нибудь входит, не читайте газет.
— Слушаюсь, гражданин майор.
— Получили телефонограмму из воеводского управления? — Неваровный открыл дверку в барьере, прошел в другую половинку комнаты и, не снимая плаща, сел на свободный стул напротив стоявшего навытяжку сержанта. — Садитесь, Михаляк.
— Телефонограммы не было. Но вчера о вас нам говорил уездный комендант из Рушкова. Я думал, что из Варшавы позвонят и предупредят. Мы бы встречали на станции.
— Зачем? Как видите, я прекрасно добрался сам.
— А я вас вчера видел на похоронах. Вы стояли сзади, верно?
— Да, я был на кладбище.
— Вы будете вести следствие по делу об убийстве нашего коменданта?
Скрывать смысла не было, и майор молча кивнул.
— Поймать бы этого сукина сына, я бы из него жилы вытянул!
— Расскажите, как это произошло.
— Это случилось во вторник. Я как раз был на ночном дежурстве. Около шести утра прибежал Ян Раковский и прямо с порога крикнул: «Квасковяк лежит убитый на Розовой!» Я в отделении был один, поэтому запер дом на ключ и пошел с Раковским на место. Розовая, как и большинство улиц в Подлешной, кончается у соснового леса. В нескольких метрах от последнего забора под деревом лежал человек. Было еще совсем темно. Оно и понятно: ноябрь, шесть утра. Подхожу поближе, посветил фонариком. Квасковяк лежал на спине, руки у него были раскинуты. Возле головы красное пятно. Я сразу понял, что комендант мертв. Сказал Раковскому: «Останьтесь тут и следите, чтобы никто не прикасался к телу. А я побегу позвоню в Рушков, в уездную комендатуру». По дороге я заглянул к капралу Мариану Неробису. Он уже не спал, как раз начал одеваться. Я велел ему бежать на Розовую и быть возле Квасковяка. Сам же позвонил в Рушков и доложил о случившемся. Через полчаса оттуда приехала «варшава».
— А кто такой этот Раковский?
— Инженер. Работает на электростанции в Рушкове. Живет на Розовой, почти в самом ее конце, в собственном доме. Он выезжал из ворот на своей «сирене» и в свете фар заметил, что кто-то лежит в лесу под деревом. Сначала он подумал, что это пьяный, но все же вышел из машины проверить, не нужно ли помочь человеку. Квасковяка он узнал сразу и так перепугался, что совсем забыл о машине и прибежал в отделение бегом.
— Не удивительно, — заметил Неваровный.
— Самое скверное то, что мне пришлось сообщить обо всем жене коменданта. Не хотел бы я еще раз оказаться в таком положении. Правда, женщина она мужественная… Я даже подивился ее самообладанию. Бедняжка, осталась с тремя детьми, старшему только двенадцать.
— А что обо всем этом говорят в Подлешной?
