Повторные двадцать пять часов на перелет, только на сей раз более сложные. Я корила себя за то, что вот так вот взяла и… Весь путь домой я пыталась вспомнить, что именно мы с бабушкой говорили друг другу во время последнего телефонного звонка. Я не могла вспомнить содержимого нашего рождественского диалога, но наверняка помнила, что в конце мы сказали о том, что любим друг друга… До боли впивающееся в сознание слово «тупица» доводило до слёз. Прошло два месяца, а я даже не знала! В какой непробиваемый панцирь мне удалось залезть, что я даже не узнала о трагедии в нашей семье. Боль-боль-боль-боль… Боль разливалась по всему моему сознанию, проникая в самые потаенные его уголки.
Переодевшись в аэропорту Дохи в более теплые вещи, я сидела в зале ожидания и смотрела на огромные часы, нервно сглатывая боль.
И снова бич жалости пройдется по моей спине. Все будут жалеть меня, говорить, что я не виновата… А я виновата! Я виновата на все сто процентов. Никто так не виноват перед нашей семьей, как я.
— Мисс Олдридж? — послышался незнакомый голос справа от меня, и я перевела взгляд с часов на незнакомого мне мужчину, взывающему ко мне. — Вы ведь мисс Олдридж, верно?
— Нет. Боюсь, вы обознались, — нервно сглотнула я, пытаясь понять, почему данная фамилия ассоциировалась у этого мужчины с моей персоной.
— Нет-нет, я наверняка помню, кто Вы такая, только имя забыл. Полтора года назад Вы были в Берне, у меня на приеме. Доктор Хьюго Бьянчи, — протянул руку седой как лунь мужчина, всем своим видом напоминающий учёного. — Я вел дело Мартина. Судя по диагнозу и Вашему виду, мальчика больше нет?
— Он умер… Почти одиннадцать месяцев назад…
— Соболезную, — искренне поджал губы доктор, которого я постепенно начинала узнавать. — Что Вы делаете в Дохе?
— У меня здесь пересадка до Лондона… Кстати, уже пришло время, — нервно начав собирать вещи, привстала я, но не могла из вежливости не спросить. — А Вы куда?
— Я в Канберра, к сыну.
— Ясно. Удачи Вам.
— И Вам тоже. Передавайте привет мистеру Олдриджу… И мои соболезнования.
В ответ я лишь кивнула головой, решив не лгать вслух о том, что буду кому-то что-то передавать и вообще с кем-то когда-то встречаться.
Из Хитроу[13] я с легкостью доехала до нашего городка всего за час, воспользовавшись междугородним автобусом. Неожиданно для самой себя, выйдя на знакомой мне улице в шесть часов вечера, я вдруг ощутила, как по моей спине пробежали мурашки, заставившие меня судорожно съежиться. Спустя минуту, пытаясь привести в порядок своё сознание, протестующее против возвращения в этот город, я отправилась к месту, которое обычно посещала не больше пары раз в год (только не в прошедший). По-видимому, минувший только что день в Британии выдался теплым, но мне всё равно пришлось застегнуть свою толстовку, чтобы не ежиться от вечерней прохлады. Идя навстречу закату, я старалась не думать о том, что сейчас увижу.
Могилу бабушки было не сложно найти — она расположилась рядом с могилами Дэниела и Линды, а еще… Еще на лавочке рядом с ней, спиной ко мне, сидел дедушка, опирающийся о свою трость. Аккуратно поставив сумку сбоку, я опустилась подле него.
— Ты вернулась, — тяжело выдохнув, констатировал дедушка, даже не переведя свой взгляд на меня. Откуда он мог знать, что это я?
— Да.
— Не думай, что ты виновата в том, что слишком поздно узнала. Сэм так думает. Хорошо, что вы обе узнали позже.
— Почему?
— Пэт не была бы рада, если бы заставила прервать ваше путешествие своим уходом. Хорошо, что вы вернулись именно тогда, когда захотели, а не когда вас выдернули, — вздохнув, пошевелил своей старой тростью дедушка. — Как же жаль, что я еще жив.
— Я тебя понимаю, — тяжело выдохнула я.
— Плохо. Лучше бы ты, как и все остальные говорила мне «не говори так», нежели чувствовала то же, что чувствую я… Она ушла тихо. Просто заснула рядом со мной, а с утра не проснулась. Идеальная смерть.
— Идеальная, — согласилась я.
— Ей только исполнилось семьдесят два, а ведь мне целых семьдесят семь. Почему не я?
Я задавалась тем же вопросом, когда умер Мартин: «Почему десятилетний мальчик? Ведь я старше, так почему не я?». Сейчас же я спрашивала себя о том, как я умудрилась проморгать второго дорогого мне человека и даже не заметить этого?
Еще около получаса мы просидели напротив могилы бабушки, погрузившись каждый в свои мысли. Только возвращаясь домой я заметила, как сильно дед постарел за этот год. Он осунулся, стал прихрамывать на правую ногу и не мог как прежде развивать быструю скорость. Горе словно придавило его огромным валуном боли. Он ведь был неразлучен со своей женой — как он без нее теперь? Еще одна разбившаяся копилка счастья в нашей семье…
— Твою мать! Мать, ты видела это?! — обратился отец к маме, как только я перешагнула порог отчего дома. — Твоя дочь лишилась всего своего фритюра, честное слово…
— Доченька, что с тобой произошло?! Ты заболела?
Пока родители нависали надо мной со своими озабоченными вопросами, я смиренно разувала дедушку.
— Всё в порядке. Просто я немного похудела…
