Чпокс хоть и думала о себе много, но могла при случае и расплакаться.
А Коваленке уже в лицо бросилась краска:
– Если ты пишешь из головы, то твоих стихов – нет! И тебя самой вообще – нет! – рявкнул он и подчеркнуто отвернулся.
Ярославцев встревоженно на него поглядывал.
– Как это меня нет? – Чпоксовы глазищи уже налились злыми слезами. – Вот она я!
– Если бы ты была, я бы в тебя влюбился! Значит, нет тебя! И даже не смотри на меня!
Чпокс возмущенно вздрагивала.
На самом деле это все относилось к нашей с ней дискуссии. Есть любовь или нет любви. Я, конечно, говорила, что любовь есть. Как ей не быть, если я люблю Тимура, а Тимур любит Белку. Ну и страдания само собой, куда ж от них деваться? Чпокс смеялась и уверяла, что любовь – пшик, это сказочка, которую придумали люди, чтобы прикрыть половой инстинкт.
– Вот влюбишься, Ксюха, и поймешь. Вырастешь и узнаешь, – горячо доказывала я.
– Не влюблюсь! Обойдусь как-нибудь.
– Ну ты что, замуж, что ли, не выйдешь? Все ж выходят…
– Одно другому не мешает. Можно и замуж, только при чем тут… любовь?
«Любовь» она так произносила, что всегда чувствовались кавычки.
…Коваленко закинул ногу на ногу, ища нового собеседника. Я вытянулась по струнке и напряглась. Его взгляд наткнулся на меня. Такого типа взгляд, знаете… который выдержать сложно. И под которым страшно спасовать.
– Ну а вот ты – сволочь, говоришь? – улыбнулся он и мечтательно потянулся. – Мы с тобой явно родственные души. Я вот тоже подумываю стать сволочью…
Белка наступила мне на ногу и проворчала:
– И это ему удается…
Коваленко, видимо, почувствовал новый прилив сил и взялся за меня:
– Китайчонок. Чистый китайчонок. Чрезвычайно умный китайчонок. Ты чего такой умный? И чего такой маленький?
– А почему бы и нет? – брякнула я.
Это я частенько говорила, когда не знала, что ответить. Коваленко расхохотался и направился к Ярославцеву.
Я сидела красная как рак. Почему китайчонок? На этот случай у меня тоже был припасен ответ. Если меня спрашивают, что это за национальность, я рублю сплеча и говорю, что вот перед вами последствия татаро-монгольского ига. Все ржут и больше не пристают. Нуда, лицо у меня какое-то монголоидное. По маминой линии все вроде русские, фамилии русские, а лица плоские и с широкими скулами. А с папиной линией я была незнакома. Совсем недавно я случайно узнала, что там все чуваши. Я на четверть чуваш. Моя фамилия – Коржуткина. «Коржутка» – это «корзинка» по-чувашски. Вроде бы кто-то из моих прадедов родился раньше срока и вытепливался вместо инкубатора в корзинке. И так приобрел свое прозвище.
И вот я сидела и на всякий случай готовила ответы. Но Коваленко меня больше ни о чем не спрашивал.
Когда писатели совсем раздухарились, мы засобирались домой. В коридоре курили незнакомый дядечка и Коваленко.
И тут произошло это самое.
Мы покивали дядечке и демонстративно миновали Коваленко. Но он, вальяжно направившись к Чпоксу, сказал:
– Нула-адно, красавица, не обижайся! Глаза у тебя, как у хамелеона. На пол-лица расплылись!
И чмокнул ее в щеку. Ксюха переломилась, выдернулась и ринулась по коридору, работая локтями и приседая на чуть согнутых коленях. Мы обалдело потоптались на месте и бросились ее догонять.
На следующий день после уроков мы не пошли в поэткруж, а собрались у Чпокса дома на совещание, выгнав из комнаты Тощего Мешка.
– Танька, Белка, – сказала Чпокс, – я объявляю Ковалю войну.
Белка нахмурила брови:
– Вот козел! Нет, девчи, это правда так нельзя оставить. Ни фига себе!
– Надо придумать месть, – продолжала Чпокс.
– Страшную, – загорелась Белка.
– А какую? – усомнилась я. – Вы чё, с ума сошли? А Ярославцев?
– А Ярославцеву не скажем. Нет, ну, короче, Танька, это ж копец какой-то. Лезет к Чпоксу со своими поцелуями.
– Меня чуть не вырвало, – горячилась Ксюша и передергивала худенькими плечиками.
Белка вскочила на кровать и затараторила:
– Короче. Возьмем его книжку, сожжем, а обгоревшую обложку вышлем по почте. Или в квартиру подбросим.
– Точно, – подхватила Чпокс, – пусть знает, что стихи у него говно! И сам он говно!
– Будет знать. И во всем остальном, если он к нам припрется или еще что, объявляем Ковалю бойкот!
– Бойкот! – повторила Чпокс.
– Ты с нами? – недоверчиво спросила Белка. – Ты что, Танька, не считаешь, что Коваль козел?
– Я с вами, – проговорила я.
Наталки с нами не было.
Вот уже которую неделю я живу без Ковалена. Первое время друзья позванивали, справлялись, как я там поживаю. Как будто я заболела или еще что. Я действительно первые дни лежала лицом к стене и боялась пошевелиться. На сложенном диване. Лежала и рассматривала переплетения обивки: основная нить, уточная, основная, уточная… Когда Ковален жил со мной, диван всегда был разложен, прямо на полкомнаты. А теперь – зачем? Только место будет занимать.
Потом все сочли, что устаканилось, и теперь иной раз телефон целый день молчит.
Но Федька Евтюхин заходит часто, обычно в пятницу или четверг.
Живет он неподалеку, на Лермонтовском. Полчаса пешком. В Питере это, считай, соседи.
