И тогда, оттеснив страдание, её окружили близкие существа, те, кто думал о ней в эту минуту. Она засыпала в их мыслях, как в цветочных подушках, и от каждой шёл свой аромат. Мысли Сани пахли ромашкой, травами с лесных опушек детства. Мысли Курта были как талый лёд и фиолетовые ирисы – без запаха, от них шёл только ветер. Мысли Болека пахли почему-то апельсиновой цедрой и шоколадом, а Марфушина мысль была неявная, бесформенная, как дым, и пахла мокрой собачьей шерстью.
Чёрный на фоне ночной синевы, атмосферный фронт двигался на Москву. Он наступал, съедая звёзды. То и дело вперёд вырывались нетерпеливыми всадниками порывы ветра – с пылью и сором из-под копыт.
Курт шёл по опустевшим улицам точно как в пору гибели, ничего не различая, кроме вечного гула города да смаргивающей рекламы. Его мысли перемалывали и смаковали Асину последнюю фразу – о том, что теперь она будет «замаливать» перед мужем пропущенный концерт и не придёт долго.
Курт знал, что уже не увязнет во мраке, что должен будет встать утром и взяться за работу, которой, слава богу, набралось много. Что не забросит себя, а будет упрямо, по шагу, двигаться. Но сейчас ему было больно. Он держался за эту боль, как за разбитую коленку, и ждал, когда пройдёт.
Вернулся домой в полночь и сделал то же, что и всегда, – включил на компьютере Асин голос.
Его аудиоархив за последние недели пополнился чудесными образцами. В туманах и шорохах лесных записей ему порой удавалось отыскать ясную форму, чёткий смысл – что-то, что выделяло фрагмент из потока и превращало в законченное произведение. Например, чудесный миг, когда после морозной ночи в старом железном рукомойнике возле загончика звякал обмылок льда.
Свои находки Курт иногда посылал Пашке с Наташкой. Затем рискнул и отправил Асе. Вроде бы ей понравилось.
На этот раз, покопавшись в аудиофайлах, Курт скинул Асе привет: под бэк-вокал зимнего ветра и хруст тропинки Александр Сергеевич мотивирует Пашку на занятия математикой.
Прошла пара минут – Ася поблагодарила смайликом. Теперь можно и спать! Но нет – где-то сидела заноза. Странное чувство, что забыл в лесу душу, углублялось и ширилось, распирало грудную клетку. Сперва Курт попытался запить его тёплым молоком. Затем подышал, как было написано в книжке Болека. Наконец лег и уже начал засыпать, как вдруг ясно увидел на рябиновом суку качаемый ветром фонограф! Днём он, как всегда, включил режим записи и повесил ящик на обломанную ветку, а потом завертелось с Джериком.
Пройдёт пара часов, и по хлипким стёклам шахматного павильона, по его ржавой крыше забарабанит обещанный Гидрометцентром дождь. Забьёт по ветвям в зелёных почках и по старинному ящику с тонкой электроникой внутри. Да, электронике той конец!
Курт вгляделся в темноту, растёкшуюся за освещённой чертой шоссе. Ничего не поделаешь – придётся идти! Надо надеяться, лесные разбойники уже спят.
И всё-таки, помятуя о недавнем погроме, ему захотелось взять с собой какое-нибудь оружие защиты. Скажем, топорик из ящика с инструментами. Порывшись в стенном шкафу, Курт разыскал его и закатился смехом. Топором по живому – едва ли! По живому, как выяснилось, он умеет только автомобилем.
Благоразумно положив в карман фонарик, он вышел из дому, пересёк проезжую часть и оказался захвачен в плен восточным ветром. Понукая конвоируемого толчками и обшвыривая ветками, шквал прогнал Курта по освещённой аллее парка и передал из рук в руки, а точнее, в лапы бушующему орешнику.
Если, как пишут в волшебных историях, на земле и правда существуют ветры, которые приносят удачу, то этот был одним из них. Буря взбодрила Курта. С наслаждением он вслушивался, как скрипят в огромном ночном дому рассохшиеся балки и воет в трубах.
Когда огни аллеи остались позади, Курт вонзился светом фонарика в орешниковую гущину, но, пройдя немного, погасил – сам не зная почему. Остановился и прислушался – ничего. Тихо прошёл в темноте и, выбравшись у шахматного домика, замер. На грунтовой дорожке, идущей параллельно аллее, сверкнули лучи. Три велосипедиста, один за другим, хрустя прошлогодней листвой и ветками, вкатились во дворик. Курт скользнул за угол шахматного павильона и вжался в стену.
В загончике зашёлся лаем Тимка – Курт узнал его звонкий голос, впрочем, уже через миг солист был заглушён густым собачьим хором.
Возле загона всадники закопошились, пристраивая велосипеды. Курт не смог определить звук точнее, его заслоняла завеса лая.
Морщась от шороха куртки, он нащупал в кармане телефон, убрал громкость, свёл к минимуму яркость экрана и попробовал вызвать номер Сани. Сенсор с трудом распознал прикосновение задубевших пальцев, и в миг, когда вызов пошёл, Курт нажал отбой. Его отвлёк звук щедро расплёскиваемой жидкости. Тонущий в лае, но различимый, он повторился – ещё и ещё. «Валим!» – скомандовал гнусавый голос. А затем, как в кино, вспыхнул навязший в зубах кадр – размётанное ветром пламя.
