Бросив розы в орешник, с набирающим обороты гневом, Лёшка обежал территорию приюта. Дёрнул калитку загона – на площадке взлаяла и кинулась к сетке кучка безродных псов. Густой бас Гурзуфа был особенно грозен – Лёшка шарахнулся, пронёсся мимо и взбежал на крыльцо шахматного павильона. Рванул дверь и чуть не отлетел – она распахнулась перед ним с издевательской лёгкостью. Внутри всё было готово к проведению весёлых уроков рисования. На стенах Асины рисунки – щенки и котята. Чистота, и пахнет ремонтом. Поцарапанные парты обклеили плёнкой под дерево, оконные рамы выкрасили водоэмульсионкой, вместо выбитого стекла вырезаны по размеру и втиснуты куски цветной пластмассы – тоже мне витражи! Но Аси нет. И вообще нет никого – ни мелкого Трифонова, ни Наташки, ни «кудрявого дерева».
Он спрыгнул во дворик, пнул ногой лавку и заозирался, не зная, куда податься. Гнев рвался наружу. Пользуясь безлюдьем, Лёшка бранился вслух. От души выплёскивал на расцветающий лес огонь обиды, грозился. Ткнул кулаком в ящик, свисающий на ремне с ветки рябины. Забытый фонограф, качнувшись, ударился со стуком о ствол.
Обогнув здание спортбазы, он увидел Татьяну со шваброй, счищавшую грязь со ступенек ветпункта.
– И где они все? – рявкнул он. – Ася где?
Татьяна опёрлась о щетку и сурово взглянула:
– Ты чего шумишь-то?
Розовые щёки Лёшки пошли белыми пятнами.
– Это я шумлю? Да вашу секту разогнать надо и судить! Кормите тут свою манию величия! Мол, вот мы какие милосердные! И Асю я вам не дам! Не уймётесь – вообще спалю ваше логово! Инстанции бы на вас натравить – да я не стукач!
– Иди отсюда. От тебя уже лес оглох, – сказала Татьяна и, отжав тряпку, занялась крыльцом.
Лёшка проклял ещё раз всю их собачью контору и, злой, понёсся домой, на Пятницкую – разбираться.
«Ну что, разлюбила тебя Ася? – думал он, как будто нарочно шпыняя себя побольнее. – Надоел ты ей до чёрта, так, что готова бежать от тебя хоть в Гринпис!»
Выйдя из метро, Лёшка пошёл по родной улице, словно рыцарь, лишённый наследства. Сырая, в сумеречных огнях, плитка, постеленная вместо асфальта, теперь и с велосипедными дорожками, скользила под ногами. Молчали звонницы – а чего бы им петь? Падшая личность Артемий, дяди-Мишин приятель, в закутке под оградой церкви укладывался спать – тоже нашёлся парижский клошар! Есть ведь комната своя, дядя Миша ещё говорил, что есть…
Свернув в тёмный двор с единственным деревом, в родной свой, детский дворик, Лёшка угодил взглядом в кривую трещину на стене. За последние годы она расползлась всерьёз. Так ведь и комнату не продашь, если дом на снос! Он ещё раз оглянулся на тополь и ступил в пропахший подвалом подъезд.
Наследив по облупленному паркету прихожей, Лёшка повернул ключ и неприкаянным пацаном встал на пороге комнаты. Вообще-то он считал себя парнем не хлипким, способным противостоять трудностям. Но теперь вдруг сел на корточки, голову положил на мамин диванчик. За что? Просто за то, что он не фанат дворняг? А разве нельзя приносить пользу в другой области? Вот, к примеру, он учит своих пацанят расти мужиками, не ныть, не выпендриваться и не ябедничать. Что – если дети не собаки, так они и не в счёт?
Стиснув ладонями виски – словно стараясь выжать из головы разбухшие и бесформенные мысли об Асе, он встал и пошёл в ванную умыться. Там на полочке ещё остался тюбик дяди-Мишиной лет пять назад вымазанной до последней капли пасты.
Умывшись холодной водой и поостудив жалость к себе, Лёшка решил не киснуть дома, а пойти разгулять обиду по ночной Москве. Телефон отключил – пусть Ася понервничает, если совесть ещё осталась!
Молодецким шагом он прошёл по Пятницкой до ночной реки, через мост – на Раушскую набережную и, примагниченный сияющим чудом Василия Блаженного, двинулся в сторону Красной площади. На реке сердце смёрзлось от ветра. Он развернулся и, дойдя до Тверской, совсем потерял себя. Чужая Москва разлилась перед ним огнями центральной улицы.
Лёшка не любил этих мест – они словно вытесняли его из родного города, унижали богатым блеском его простую замоскворецкую честь. Лёшка не знал, как зайти в красивый ресторан, и не имел роскошной машины, которую можно было бы у такого ресторана эффектно припарковать. Да и не в роскоши дело! На этих улицах водились и вполне демократичные кофейни, но в них, углубившись в планшет, распивали латте и зелёный чай пижоны а-ля Болеслав и загадочные фланёры вроде Курта. Рядом с ними Лёшка чувствовал себя дураком, наглухо отставшим от жизни.
На мгновение его озарило мыслью: может, ему нужно перемениться? Полюбить музыку из хруста и шелеста, которую слушает этот Курт, и тогда у них станет больше общего с Асей? Эх! Как же грустно, одиноко, обидно!
