Ася с Марфушей приехали домой на такси. На Пятницкой память качнулась и выплеснула на поверхность тупые ревнивые слова, которыми Лёшка сопроводил поджог. Сделалось вдруг страшно, что он может оказаться дома, – но только на секунду. Выбравшись из машины, Ася прошла через двор очарованным шагом – как героиня эпоса, чью деревню сжёг враг. Не было, правда, в руке меча – только Марфушин поводок. Но погодите, дайте срок, – и меч добудем! Марфуша, спешившая рядом с хозяйкой, почувствовала, как разбегаются вокруг Аси волны гнева, и поджала уши.
В подъезде Асин воинственный шаг был перебит окликом консьержки:
– Настя, обратите внимание – у нас тут выставка-продажа! Семён Аркадьевич привёз картины своего друга, недорого. Есть миленькие!
Ася, подтянув Марфушу к ноге, оглядела стены. И правда – всё было завешано дурно намалёванными рощами и букетами, в которых розы невозможно отличить от пионов. Среди цветения выделялось одно никуда ни годное море и два городских пейзажа, оба с Останкинской башней. Непритязательность полотен и наивная практичность, с какой был придуман вернисаж, смутили Асю. Она почувствовала, как затихает в груди мотор войны.
– А собачка – ваша? – спросила консьержка. – Подождите! У меня для неё тут есть! – И вынесла пакетик с куриными косточками.
– Спасибо, – сказала Ася, машинально взяв пакетик.
Общительная женщина улыбалась ей и Марфуше. Улыбался воздух подъезда – ароматом заваренного консьержкой растворимого кофе. Любительские картины улыбались завитками краски. Обывательский мир старого дома принял Асю в объятие, и она растеряла воинский дух. Скорее домой! Там она согреется, выполощет из пушистых волос дым и горе. Положит в розетку родительского варенья, вскипятит чаю и устроится в обнимку с племянницей на диване читать книжку. В уютном гнезде почитать ребёнку сказку – это такое же немудрёное средство от грусти, как мёд от простуды. Возможно, оно и не вылечит душу, но поможет продержаться до лучших дней.
Когда Ася с Марфушей поднялись на площадку, Илья Георгиевич и Серафима уже успели не единожды разложить пасьянс. Утомившись, оба теперь смотрели мультфильмы, при этом старик оставил дверь в прихожую открытой и чутко прислушивался, в надежде уловить на лестнице Софьины шаги. Что греха таить, хотелось уже сдать вахту, чтобы спокойно распорядиться стариковским вечером. Может, удалось бы заняться своим научно-литературным трудом. А потому, стоило Асе звякнуть ключами, Илья Георгиевич был тут как тут.
– Ох, Настенька! А собачка – Пашина? Тоже из погорельцев? – спросил он, высунувшись из двери и осторожно приглядываясь к Марфуше. – Ты скажи, как хоть он там?
– Он взрослеет, Илья Георгиевич, – проговорила Ася. – Учится смотреть в лицо дикой человеческой злобе.
Илья Георгиевич покачал головой – скорее неодобрительно, чем сочувственно.
– Лучше бы к экзаменам готовился! – заметил он и, поправив очки, вгляделся в Асино новое, хмурое и усталое лицо. – Настенька, а ведь ты поразительно похожа на Сонечку! Я-то думал, ты на Саню похожа… А нет!
Ася дёрнула плечом и отперла дверь.
– А Сонечка-то ушла! – спохватился старик. – Сказала, что ненадолго. Тут у меня Серафима…
Постелив дома в прихожей плед для Марфуши – лежи пока здесь! – Ася пошла к Илье Георгиевичу забрать племянницу.
В гостиной у Трифоновых торшер оранжево освещал кресло и столик с телепрограммой, шумел Серафимин мультик, долетал из кухни добрый запах еды. И всё равно, войдя, Ася почуяла дух сиротства. Сколько она помнила себя, ей всегда хотелось наколдовать Трифоновым в комнату огромную наряженную ёлку с подарками – чтобы развеять печаль жилища. Сегодня роль ёлки исполняла Серафима с хомяком, сидевшая на стуле по-турецки, вбуравившись взглядом в мультфильм.
– Настюша, пойдём-ка поговорим! – предложил Илья Георгиевич загадочным шёпотом и увёл Асю в Пашину комнату.
Здесь ей показалось совсем уж холодно – так что больно коже. Бесприютные учебники на столе и подоконнике. Диванчик с наброшенным поверх неубранной постели покрывалом, и на нём – футбольный мяч. Ася присела на край и вопросительно поглядела на старика.
– Я всё знаю про Лёшу! – скорбно начал Илья Георгиевич. – Мне Сонечка рассказала. Ты подумай, такие страсти ведь только от большой любви! Так боится тебя потерять, что на всё готов!
Ася опустила взгляд на истёртый паркет у дивана.
– Знаете, в чём дело… Я не кроткая и не милая, как вы тут все думали. Я другая. И у этой другой ничего нет и никого нет. Нет даже просто почвы под ногами. Какая уж ей большая любовь! – сказала она и едва ли не с вызовом взглянула на Илью Георгиевича.
– Ну как же ничего нет, Настенька! Есть семья. Есть любимая работа! – участливо предположил старик.
– Это у той тупицы была любимая работа. А я не хочу больше учить их. За их желанием рисовать ничего нет – ни одной спасённой жизни. Одни сюси-пуси, чтоб только на стенку повесить или выложить в соцсеть.
– Настенька, нельзя слишком строго… – начал было Илья Георгиевич, но Ася гневно перебила:
