Ну вот, чай поспел. От пара и тесноты потеплело. Уцелевшие звери толкутся внутри, обнюхивают стол и углы. У Пашки блестят глаза, он увязан в Наташкину кофту. После блужданий в пролитой дождём рубашке не только голос сел, но и явно поднялась температура. Весь день государя бил озноб, а теперь от нурофена из аптечки ветпункта – хорошо, жарко. Тесно друг к другу сидят за узким столом – Пашка, Наташка, Ася, Курт и прибежавшая на чайный дымок Татьяна. Честно делают вид, что решают приютское будущее.
Наташка, растрёпанная сильнее обыкновенного, с пружинками белых волос, кое-как рассыпанными по плечам, проверяет свои публикации в соцсетях по сватовству собак. Её маленькие глазки-льдинки унылы.
– Ну вот и что? Мы и так им всем возраст скостили и про болезни не пишем – и что толку? Советуют вот тут передержки… Больше ничего.
Все заглядывают в планшет. Под фотографией колченогого Фильки с седой мордой – сочувственные комментарии: «Бедный!», «Лапа!», «Жалко!», «Удачи, малыш!» – и прочее.
– Это наши собаки – кому они нужны, если и нам не нужны? – сурово говорит Ася. – Мы должны наплевать на капризы родственников и взять их к себе. Просто взять! Я возьму, что бы Сонька ни говорила! Куплю ей зиртек или кларитин – пусть лопает, и не будет никакой аллергии! – И вдруг, словно проснувшись, растерянно смотрит на собравшихся. – Ну а Соню-то мою мне тоже жалко!
– Если бы не тот случай с Кашкой и бабушкой… – виновато говорит Курт. – У меня мама сказала – со следующей собакой меня похоронишь. Ну что я могу? Нет, всё равно возьму, конечно… А если родители меня выставят, нас всех приютит Саня! Как вам такой план?
– У него семья, – хмуро напоминает Пашка.
– Семья? – смеётся Курт. – Не думаю. Не уверен… Вряд ли!
Ася взглядывает изумлённо, но Курт отмахивается:
– Не важно! Не сейчас.
– А поехали все на «Рижскую», помолимся святому мученику Трифону! Он животных защищает. А ещё и как бы тёзка! Пашка, ты у нас чей? Трифонов! – предлагает Наташка.
– А чего молиться? – Пашка смотрит в угол. – Если они есть – им что, без молитв не видно? Слепые они, что ли? Вот, мы тут – это и есть молитва. – С чашкой выглядывает на крыльцо.
И последний свет дня стекает вместе с малиновой краской неба в землю.
Первой ушла Наташка – ей пора было на электричку. Затем собралась Татьяна. Закапала Норе в глаза, строго, не церемонясь, сунула в пасть страждущих таблетки и оглянулась на племянника.
– Раз упрямый такой – иди хотя бы ночевать в кабинет! И на ключ запрись! Мало тебе прошлого раза? Люди-то злые!
– Да всё уже. Выплюнули всю злость, откуда ещё? – буркнул Пашка, заворачиваясь в плед, и «шотландским» красным клубком, колени к подбородку, закатился в угол кушетки. – Ася, можешь к деду моему зайти? Посмотри, как он там, – сказал он, с трудом попадая зуб на зуб. – Скажи, что я не один, наври чего-нибудь, чтоб не волновался там.
– Паш, я к ночи вернусь! – садясь на корточки возле Пашкиного дивана, сказал Курт. – Асю провожу, домой забегу за свитером – и назад.
– Ну слава богу! – обернулась Татьяна. – А то я уж думала, опять психовать всю ночь.
– Идите уже все! – буркнул Пашка. – Поспать дайте!
В тот день, заканчивая дневную работу над заказами и собираясь в приют, Курт всеми силами старался не думать о том, что ему предстояло. Он знал, что должен увидеть плоды своей «комбинации», перетерпеть их тяжесть и, не допустив отката, сделать следующий шаг к Асе. Её вырванная из привычного мира душа легко могла стать добычей разбойного ветра. Мгновенное промедление – и момент упущен. Следовало крепко взять её за руку и уже не отпускать.
Дождь уплыл, оставив по себе струйки пара над лужами. Под оком майского солнца, зная, что виден как на ладони, со всеми тайными шрамами и затемнениями, Курт пришёл в лес и за целый день с похоронами Мыши, Пашкиной простудой и обсуждением горестных обстоятельств так и не смог приблизиться к Асе. Если вдруг они оказывались вдвоём, Ася, бледная и чужая, похожая на серый лёд, принималась жалеть и гладить столпившихся во дворе собак. Курт не смел вторгнуться в её грусть. Оставался последний шанс – вечерняя дорога к метро.
Знание, что «точка невозврата» пройдена, помогало ему не думать о жертвах, а сосредоточиться на любви. Любовь к Асе представлялась ему то детскими саночками, для которых он заботливо расчищал двор и дорожку в некой классической сельской местности, то корзинкой с черникой и лесным сором, а то маленьким паршивым котишкой, расчёсывающим и сдирающим шерсть до проплешин. Курт видел его у магазина и никак не помог, но этому, невидимому, будет оказана лучшая помощь в мире! Курт чувствовал себя ревностным опекуном своей любви, её телохранителем, слугой и высоким покровителем одновременно. Ради неё он был готов на всё, и ему не было стыдно. Разве что сегодня, когда хоронили Мышь, сердце заныло. Но рядом стояла Ася, и он, видя головокружительно близкую цель, сумел сохранить мужество.
– Ася, ты на трамвае? Или, может, лучше на метро? Я провожу тебя, можно? – спросил он, подстраиваясь под её шаг.
