Ушёл восторг разбоя. Понемногу она начала сознавать, что изгнана из мира людей. У неё больше не было мужа и работы. Не было даже обожаемого брата Сани – он остался на небесах своей святости, тогда как его сестру смыло с грязной водой весны.
В каком-то дворе Ася села на корточки возле лужи и, подняв тополиную ветку, провела ею по воде. Серый, душистый, пахнущий тополиными почками дождь пускал по луже круги и разгонял Асину душу ручьями по всему Замоскворечью. Она чувствовала, как её существо уносится с дождём в полные водостоки, впитывается в землю дворов, уходит паром в зависшие над Москвой бледные тучи.
«Меня нет… – думала Ася. – Ах, как хорошо, меня нет… Значит, больше нет ненависти». И вдруг счастливым ёканьем сердца почувствовала – она растворяется не одна. Закрыла глаза и сквозь привычный гул мегаполиса различила прямо над головой негромкий, с бубенцами сыплющихся дождинок, голос дерева. Тополь, укрывший двор, старый, неуклюжий и зябкий, уже выпустил почки и потряхивал ветвями, как мокрыми крыльями. Он был помечен краской к уничтожению, потому что его июньский пух не вписывался в людской комфорт.
Ася подошла, несколько раз поцеловала кору и, прижавшись щекой, улыбнулась. Ясное сознание, что она ушла со стороны людей и перешла на сторону этого дерева и прочих существ, не обладающих правом и паспортом, наполнило сердце весельем. Скорее в приют – к Пашке, ко всем собакам!
Перепрыгивая лужи, а в кое-какие и ступая ногой, Ася понеслась ветром к остановке трамвая.
Неизвестно, обдумывал Пашка варианты спасительных действий или отдался «реке событий», как это было свойственно ему. Так или иначе, в то утро, проснувшись в головокружении и ознобе, он совершил самое верное из возможного – выиграл время.
То есть сперва прошёл из ветпункта, где ночевал, в шахматный домик и вывел на прогулку стосковавшихся взаперти собак, а затем, пламенея и пошатываясь, явился в администрацию парка и, надеясь повторить подвиг Александра Сергеевича, сказал, что просит отсрочки. В ответ Людмила по-русски, от сердца, послала его к лешему. «Отсрочку ему! Я тебе что, военкомат? Лечись, и чтоб духу вашего не было!»
Пашка оценил щедрость. «Лечись» – так это, может, не меньше недели! А неделя по нынешним временам – век. Столько всего может случиться! За неделю лес из юного неоперившегося птенчика превратится в крылатую стихию и укроет шахматный домик, а может быть, и унесёт. За неделю умрёт и воскреснет Христос, и пасхальная радость умягчит «сердца злых человек»… Эти слова Пашка услышал утром по радио, вечно бормочущем в Танином ветпункте.
И день пошёл своим чередом. Похоронили Мышу под берёзой и остались постоять, почтить память певчей – Пашка, Наташка, Ася, Курт и все собаки, кроме раненого Джерика и Пашкиной любимицы – напитанной вечным страхом Агнески, заползшей в домике под диван. Из людей отсутствовал Саня. Он позвонил и объяснил виновато, что жене всё ещё плохо. Конечно, никто не заподозрил бы его во лжи, но чувство тревожного недоумения родилось в каждом. О Сане молчали.
Земля пахла уже не прелой листвой, а свежестью. Не снеговая сырость, а май слышался в чёрных комьях с ростками травы.
– Паш, у меня Мышины песни записаны, – может, тебе понадобится, – проговорил Курт, скорбный, с поникшими плечами. Если бы он вдруг окаменел так, на могилке у Мыши появилась бы статуя ангела.
– Да ладно вам! Мыша – счастливая собачка! – высмаркивая последние слёзы, сказала Наташка. – Вон сколько народу её любило! Я видела, на сайте одного приюта прямо рубрика есть такая: «Они не дождались». И всё морды, блин, такие грустные! Это вот да… А Мыша чего? Ей попёрло! Что ей, плохо с нами было?
Когда Наташка договорила, Гурзуф повернул косматую морду к погоревшему загончику и взлаял гневно и обличительно. К его мнению присоединились остальные собаки. Сердясь, они обругивали людей, и лес, и глупую Мышь – за нерасторопность. А возможно, это был залп славы над могилой товарища.
– Надо чаю выпить, с мёдом, – сказал после похорон Пашка. – Чего-то мне как-то… Наташ, чайник поставь!
Наташка послушно и резво пронеслась в шахматный дом и запорхала вдоль сдвинутых парт, расставляя чашки, высыпая на блюдца печенье и вафли к чаю. А мёда-то и нет! Вот дураки – никто не додумался принести мёд!
Холодно. Эх, как же холодно было в тот вечер в разорённом Полцарстве! Призрачно клубились в сумерках дворика обездоленные собаки, тыкались носами в колени и руки людей. Наконец хозяин дал команду: «Домой!» – и, распахнув дверь в Наташин уют с чаем и вафлями, подождал, пока собаки зайдут в шахматный домик.
