В то утро Ася проснулась с колотящимся сердцем. В глазах было зелено от ярчайшего сна, но она не помнила содержания. В доме пахло свежесваренным какао, как в далёкое зимнее воскресенье, когда все они были детьми.
Ася полежала ещё немного с закрытыми глазами. Вчерашний день, потихоньку выпрастываясь из-под сна, являл ей то один, то другой эпизод. Она вспомнила речи Виолетты, и как сдавала Илье Георгиевичу Пашку, не проронившего за всю дорогу в машине ни слова, даже не попрощавшегося с Дружком. Вспомнила потом, как сперва неуверенно, а затем весело, резко вёл машину Курт, при этом то и дело поглядывая на неё с ободряющей улыбкой. Он совсем не обиделся на неё за побег с разделительной полосы. Ася теперь и сама не понимала – зачем сбежала? В самый тяжёлый, разрушительный момент человек принёс ей свою любовь. «Он мой брат! – подумала она вдруг. – Да, он сейчас больше мне брат, чем Саня!»
Придя на кухню, Ася поняла, что одна в квартире. Софья отвела Серафиму в сад и поехала в офис. От их поспешного завтрака осталась невымытая посуда и немного какао в турке. «Вот и чем ей помешала Марфуша? – раздражённо переставляя посуду в раковину, подумала Ася. – Всё равно её дома не бывает!»
День вступал в силу, возвращая Асе прежнюю душевную ломоту. Даже не подумав о завтраке, только глотнув воды, она собралась в единственное место на планете, где для неё оставалась жизнь. Но сначала – проведать Пашку!
Выйдя на лестничную площадку, Ася увидела, что коричневый дерматин на двери Трифоновых снизу порвался, из-под него голо торчал угол доски; подошла и позвонила. Дверь открыл Илья Георгиевич – не улыбнулся, только сказал со вздохом:
– Проходи, Настюша!
Его чубчик был спутан, во все стороны торчали седые волоски – старик с утра не заглядывал в зеркало.
Ася вошла в прихожую и прислонилась к стенке. В квартире у Трифоновых пахло кореньями, сушёной петрушкой. Илья Георгиевич затеял суп.
– Как Паша? – спросила Ася. – Разболелся?
– Мало, что разболелся. Уехал, – тихо, без привычных восклицаний сказал Илья Георгиевич.
– Скоро всё закончится, не волнуйтесь. К экзаменам будет свободен.
– Я уже не об экзаменах и не о здоровье, – произнёс старик серьёзно и сдержанно, так что Ася с удивлением вгляделась в его изменившееся лицо. В нём не было обыкновенного выражения жалобы. Он говорил так, как будто закончилась вдруг игра.
– Вы с целым миром вступаете в конфликт. А мир – он намного больше, чем вы. Он вас сотрёт, как стёр моего Колю. Изгнал из реальности в воображаемый мир. Там денег нет, ничего нет, зимы по тридцать градусов, сырость. Что он там делает? А вдруг пьёт? Я даже и не знаю. Мучает и себя и нас. Но это ведь уже не человек, а так…
Ася, нахмурившись, слушала небывалые речи соседа. Куда-то делся вдруг смешной состарившийся Пьеро, и она не могла понять – кто зашёл на его место?
– Илья Георгиевич, что с вами? – тихо спросила она.
– Я уже старый, деточка, сердце изношенное, побаливает, – спокойно объяснил он. – Что бы Саня ни говорил… И вот я подумал – некогда мне уже трусить. Надо хотя бы честно смотреть на творящееся. Паша бежит от учёбы, от деда своего – в какие-то собачьи царства, выдумывает себе несуществующие препятствия. И ты тоже, Настенька. Мне Соня рассказала про твой конфликт на курсах. Ты послушай меня: во всех нас нет смирения! Все мы недовольны, требуем, бастуем – и я первый. А надо просто исполнять свою жизнь, пусть это трудно и нудно. В этом нудном труде – наше человеческое достоинство. Настюша, надо себя собрать и жить, ходить на работу!
Раньше Ася смутилась бы и согласилась, хотя бы для виду, но теперь ей показалось стыдно врать, скрывать от старика своё крушение.
– Илья Георгиевич, на какую мне работу? Я всех ненавижу. Всех обычных нормальных людей – не могу видеть.
– И меня? – серьёзно спросил старик.
– Вас нет, потому что вы – Пашин дедушка. И ещё вы хрупкий. Я здоровых ненавижу. Здоровых, жестоких и тупых! Они, когда видят бездомное животное, думают, что это обломок асфальта. Может, у них галлюцинация такая – от здоровья? Подумаешь – обломок асфальта скулит! Они ещё и службу могут вызвать, чтобы его с дороги убрали. Они не люди, Илья Георгиевич. Не люди в том смысле, в каком задумал Бог! – говорила Ася всё горячее и громче. – А если честно, я не думаю, что человек и вообще Божий! Я думаю – мы плод какого-то вынужденного соглашения! Человеческую душу разделили, как Германию после войны! Стал бы разве Бог нарочно в нас зло допускать? Что он, маньяк? Любитель кровопролития? Нет. Просто территорию поделили. Поэтому среди нас есть представители чистейшего зла, чистейшего! И всегда были. И всегда будет бой.
Илья Георгиевич слушал Асю с нарастающей грустью. Он ещё не привык, что младшенькая Настя Спасёнова с пушистыми волосами и нежными веснушками, улыбчивая и восторженная ко всякой мелочи, переродилась.
– Ладно, Настенька, поступай как знаешь, – заключил он со вздохом и даже не стал просить, чтобы Ася в приюте приглядела за Пашкой. Теперь за ней самой нужен был глаз да глаз.
