Ветер усадил на седенький чуб старика прошлогоднее берёзовое семечко. Солнце пекло щёки и лоб. Замечтавшийся Илья Георгиевич мог бы успеть приобрести недурной загар, если бы его не пробудил стук дверцы.
Вздрогнув, он поглядел на двор и увидел под окнами затрапезную машину, из которой выскочил его внук Пашка. С ним была небольшая тощая собака цвета тусклой бронзы. Идти самостоятельно она отказалась, упав на землю боком. Пашка взял её на руки и внёс в подъезд.
Илья Георгиевич, автоматически расстегнув пуговицу рубашки, примял ладонью сердце и кинулся открывать дверь.
– Дед, это Агнеска! – сказал Пашка, занося собаку в квартиру. – Я её вымою. Не переживай, ванну почищу потом! – И бережно опустил собаку на пол. Та мгновенно упала на бок и замерла.
– Паша! Что же ты делаешь! – проговорил Илья Георгиевич, оседая на табурет в прихожей.
Пашка глянул хмуро и ничего не сказал.
– Я задохнусь! У меня астма! – взмолился старик, чувствуя, как сжимаются и сипнут связки. – Убери её, я тебя прошу! Будешь меня хоронить в самый канун экзаменов!
– Дед! У тебя не астма, а паника, – холодно сказал Пашка. – Ты – паникёр! Спроси у Александра Сергеича, он тебе скажет! – И, подхватив собаку на руки, отнёс к себе в комнату.
Илья Георгиевич охнул. Подкатил страх: он был один на стремительно тающей льдине жизни. Его уносило в безбрежное, и никто не желал замечать беду. Бурные молодые беды выглядят куда серьёзнее, чем тихо спрятанные в квартирке беды старых. И всё-таки, пусть ты стар и слаб, нельзя быть тряпкой! Илья Георгиевич понял: настало время прибегнуть к шантажу.
Правой рукой успокаивая неуют в груди, он сдёрнул левой ветровку, влез в уличные туфли и, прихватив очки и газету, чтобы было чем заняться во дворе, пока внук не явится с повинной, вышел на лестничную площадку. По привычке подумал: не зайти ли к девочкам Спасёновым? Но нет, им теперь самим до себя.
В тот миг, когда старик собрался погромче хлопнуть дверью – пусть внук слышит! – в квартире напротив щёлкнул замок и на площадку вышел приятель Аси и Софьи, Пашин товарищ по приюту Женя Никольский. Дверь за его спиной сразу закрыли на замок – как если бы гость утомил хозяев.
– А! Женечка! Как вы поживаете? – сказал Илья Георгиевич. – Паша собаку привёл, а у меня астма! Я могу просто сразу погибнуть. Вот – ухожу из дома! – И в доказательство предъявил Курту зажатые в руке очки с газетой.
– А Паша разве дома? – быстро спросил Курт, и его потерянное секунду назад лицо оживилось. – Можно мне к нему на минутку?
Обойдя растерявшегося Илью Георгиевича, он устремился в открытую дверь, но был вынужден отступить. На пороге квартиры возник Пашка. Бледный и бешеный, он загородил дверной проём и с вызывающим презрением поглядел в лицо Курта. Тот, однако, не смутился и живо заговорил:
– Паш! Подожди ты злиться! Я должен тебе сказать одну вещь! Понимаешь, я думал, они сейчас меня отправят куда-нибудь в СИЗО, ну, за бегство с места аварии. И этим в твоих глазах всё искупится. Вызвал даже Сонькиного адвоката. А оказалось всё не так. Оказалось, что Соньке моя повинная уже вряд ли поможет. Её дело так и так будет рассматриваться… Паш, а ты вообще в курсе этой истории?
Он хотел перейти к подробностям, но оборвал, увидев, что Пашка переменился. В глазах горел прозрачный серый огонь. Огонь-вода. Кулаки сжались, голова наклонилась, лбом выцеливая жертву.
– Паш, ты всё же дослушай меня до конца! – попросил Курт, с радостью чувствуя приближение развязки. – Мне стыдно, что Болеслав меня вылечил, что я теперь хочу жить! Потому что, конечно, такому человеку не надо бы коптить небо! Но раз уж я живу…
Рванув с порога, Пашка яростным броском сбил противника с ног. Падая, Курт приложился головой о стену и, возможно, вылетел бы в нокаут, но увязанные на затылке волосы смягчили удар.
Вопли Ильи Георгиевича, визг выскочившей на шум Серафимы, кутерьма и усилия Софьи с Еленой Викторовной, оттаскивающих тигра от жертвы, – всё вспыхнуло и улеглось.
Через пять минут небольшая компания – Пашка, Софья и Серафима – собралась у Трифоновых возле обмякшего на диване Ильи Георгиевича. Совершенно целый Курт стоял в дверях, созерцая плоды своих деяний.
– Чего ты, дед? Дед! – тормошил старика внук, пока Софья капала корвалол.
Илья Георгиевич поблагодарил и одним глотком выпил пахучую мутную воду.
– Зачем ты это пьёшь? – спросила Серафима, морщась от невольного сострадания к человеку, выпившему столь горькую гадость.
– Затем, что я очень старый, – слабо отозвался Илья Георгиевич.
– А когда ты перестанешь быть старым?
– Ох, Серафимочка! Хорошая постановка вопроса! – промямлил он, поглаживая область сердца. – Я бы тоже хотел спросить у Господа Бога – когда? Может, лучше бы уж и не переставать подольше…
Корвалол подействовал. Чутко прислушавшись к работе сердца, Илья Георгиевич объявил, что ему лучше, и Софья, взяв за руку дочь, ушла. Исчезла из дверного проёма тень Курта. Дед и внук Трифоновы остались одни.
