Включили телевизор – старик попросил новости. Надо было собрать Илье Георгиевичу вещи в больницу, но Саня не стал, побоялся разводить суету. А вместо этого сел рядом, плечом к плечу. Головой приник к седой голове. Износилась ветхая одежда, высокий мир духа, в котором они с Ильёй Георгиевичем так хорошо обменивались мечтами и спорили, иссяк – они стремительно падали в материю. Оставалось «держать дверь», столько, сколько получится.
Илья Георгиевич дышал тяжеловато, но после нитроглицерина боль стала легче. Уютно было дремать, прислонив голову другу на плечо. Как-то сладко, беспомощно он поверил, что Саня всё устроит как нужно – и с сердцем его, и с Пашкой, и с вечной жизнью.
И вновь оправдал себя Санин дар просьбы. Его пустили сопровождать Илью Георгиевича в больнице. Он не помнил, что именно говорил, но, должно быть, получилось проникновенно. Скоро он с удивлением обнаружил: весь персонал знает, что Илья Георгиевич один растит внука, а внук – будущий ветеринар, и историю с приютом, и прочее.
Через некоторое время, длину которого Саня не взялся бы определить, из реанимации вышла врач средних лет с жёсткой вертикальной складкой между бровями, чем-то напомнившая ему Татьяну. «Состояние удовлетворительное», – бросила она и, велев идти за ней, отвела Саню в ординаторскую. Там он получил от неё чашку чая, приправленного коньяком. «Отдохните, – строго сказала она. – Печенье вон погрызите. А то ещё вас откачивать». И вкратце изложила ситуацию.
Несколько часов спустя, сидя в палате интенсивной терапии, куда перевезли «стабилизировавшегося» и задремавшего Илью Георгиевича, Саня почувствовал, что и собственная его жизнь переходит на иной уровень. Замирает бег суеты. Ещё мгновение – и перед ним осенней солнечной рощей откроется вечный отпуск. Может быть, думал он, где-то в невидимом мире в этот миг совершается победа, которая освободит всех. Гремит и светлеет. Бренность, покрывавшая мир, отступает, как туча. Ещё немного, и каждый сможет заняться любимым делом, тем, что всегда откладывал.
Что касается Сани с Ильёй Георгиевичем, они, конечно, вернутся к музыке. Правда, надо учесть одно обстоятельство: получив свободу, она уже не будет заключена в ноты, скрипки и флейты. Её мудрый и светлый дух разольётся вольно…
«Что ты мелешь!» – время от времени встряхивал он себя, отгоняя прочь бред усталого мозга.
Когда перевалило за полночь, Саня вышел в коридор и ещё раз безрезультатно позвонил Пашке. Позвонил затем Татьяне – они с Пашкиной матерью изыскивали способ выйти на связь с Николаем. Стрельнул у медсестры сигарету и в туалете у распахнутого окна покурил. После нескольких месяцев без никотина голову унесло. На облаке минутного блаженства он подумал о себе как о постороннем: ну и врун! Обещал пацану, что дед будет жить сто лет, что правнуков ещё будет учить уму-разуму. Подписываться за Господа Бога – славно!
Смял окурок и побежал в палату.
Во время его отсутствия Илья Георгиевич проснулся и лежал теперь с открытыми глазами. Его разбудил шум – гулкий долбёж, долетающий из приоткрытой форточки.
– Санечка, как я рад, что ты со мной! – слабо проговорил он. – А я неплохо себя чувствую, только дышать тяжеловато.
Саня присел на стул возле койки и с тревогой поглядел в смешное, одновременно детское и старческое лицо своего подопечного.
– Знаешь, Саня, вот проснулся и… то ли запахло чем-то… Дымом, что ли. Чувствую: соскучился по осени! Я маленький ещё – сад при школе, сгребаем листья. И так землёй пахнет, и дымком так тянет. Холодно, руки стынут. А сердцу так просторно! Дышишь этой свежестью – и как будто летишь… – объяснял он слегка заплетающимся языком. Саня склонился и слушал. – И вот, хочу тебе, Санечка, пожаловаться. Так мне горько, что никогда уже не будет у меня осени. Нет, я не о том! Календарная, может, и будет, Бог даст. А настоящая – уже нет. Глаза не те, нюх не тот. Разве унюхаешь теперь лес грибной? Или как дождём пахнет, и зонтиком мокрым, мы тогда с Ниночкой бежали по улице Горького…
Он говорил тихо, с передышками, но было видно – разговор приносит ему облегчение.
– Саня, я вот о чём хотел тебя спросить, – сказал Илья Георгиевич и, задумавшись, помолчал несколько секунд. – Ты будешь со мной на связи, если что? Если я умру?
– Буду, Илья Георгиевич, не волнуйтесь! – без раздумий ответил Саня. – Но вы же понимаете, у Пашки ЕГЭ. Так что давайте отложим этот вопрос. Надо жить. Выспаться как следует и жить дальше! Организм ремонтирует себя во сне.
– Очень шумно, – проговорил старик. – Прямо сердце перестраивается под этот ритм.
Саня подошёл к окну и выглянул – грохотало в припаркованной за оградой машине. Набор звуков, больше похожий не на музыку, а на работу конвейера, неумолимого и бессмысленного, сотрясал воздух.
– Я сейчас, – сказал он и, промчавшись долгим коридором, через охрану, прямо в халате вышел.
– Ребят, вы тут ждёте кого-то? Пожалуйста, выключите вот это ваше… музыку, – сказал он, заглядывая в опущенное окно машины. – Тут больница, если вы не в курсе. Человек с инфарктом уснуть не может.
