– Мы вместе решили, оба! Мы всегда вместе решаем! Я что, не советовался с тобой насчёт работы? Или ещё насчёт чего-нибудь! Я всё сначала у тебя выясняю! Потому что мы – семья, и больше никто! Никакие родственники! Ты вон в церкви свечки ставишь. А тебе любой батюшка скажет: главный твой ближний – это муж. Дальше – дети. А родители и прочие сродники – уже потом. А собак и вообще во двор храма не пускают – они нечистые! А ты на них мужа променяла! – выпалил Лёшка.
– Да. Ты решил за меня, – сама с собой кивнула Ася.
– За нас, а не за тебя! – утрачивая терпение, рявкнул Лёшка. – Это всё от Сани вашего пошло. Это он манеру взял – на чужих здоровье тратить! На рухлядь всякую, от которой и свои-то отказались! А жена одна пусть кукует все дни напролёт! И вечера! И его ещё за это хорошим человеком называют, а её курицей! Ага?
Ася оглядела мокрую, мутно-сиреневую Пятницкую в огнях. Если бы вдруг подвернулся ей велосипед, она вскочила бы и умчала от этого зануды. А так не убежишь – догонит.
– Я не поеду ни в какую Анапу, Лёш. А то, что ты про Саню такое говоришь, так благодаря ему «рухлядь», как ты выразился, хоть какое-то находит утешение! И если Саня есть – то и Бог есть! – сказала Ася.
– Больные вы, Спасёновы! Всё наперекосяк! Для них же стараешься… – буркнул Лёшка, но в его тоне уже послышалась слабина. Он не умел долго ссориться и, пока Ася возражала ему, успел пожалеть о своей вспышке. Вот, ёлки-палки, опять сорвался, а ведь хотел быть паинькой! Аккуратно спрятав билеты за пазуху, он поглядел на жену – не пора ли мириться?
Если бы Лёшка смял и швырнул дурацкие эти билеты, Асе стало бы легче на душе, может, даже она первой попросила бы прощения. Но нет, её муж был не мот и не дуэлянт, уничтожать добро никогда бы не пришло ему в голову – лучше уж сдать!
С усмешкой она поглядела на него:
– Ладно, пойдём домой.
И чужой, глупый семейный вечер, уже который по счёту в Асиной жизни, состоялся как ни в чём не бывало. Он выдался даже хуже обычного, потому что Лёшка решил покрепче налечь на примирение. Не успела Ася переодеться в домашнее, комнату заволокли враждебные звуки – мягкие ударники забивают тишину, и чужой нескромный голос шепчет так, что по комнате липнет сажа. Это Лёшка включил на компе «музыку». Сколько Ася ни бьётся – всё равно он зовёт этим словом любой звуковой мусор. Пожалуй, Курт сумел бы объяснить ему разницу.
– А мы слушали сегодня, как поёт Мышь, – стараясь оттолкнуть от души звук из колонок, сказала Ася. – Но тебе бы вряд ли понравилось.
– Ясно дело! Куда уж мне понять, как поют мыши! Слушай, а давай сейчас не будем о мышах? Может, лучше потанцуем?
Ася танцевала со своим собственным мужем, сто лет знакомым и родным Лёшкой, кажется, даже любимым, но почему-то сегодня ей было тошно, хоть беги! Сколько можно хватать за плечи, слюнявить висок! Наконец не стерпела и вырвалась.
Но и тут не удалось поругаться.
– Ну чего ты, Ася, выдумываешь, – жалобно говорил Лёшка. – Ну не фанат я борьбы за права животных. Так что, значит, со мной и жить нормально нельзя? Вообще-то я ведь хороший, скажешь нет? Я на всё для тебя готов, а ты к ерунде цепляешься.
Засыпая, Ася приложила ладонь к стене. За ней была комната Пашки. Она стала Пашкиной четыре года назад, когда двенадцатилетнего бунтаря выселили к деду. А сегодня для Аси за этой стеной расположились Полцарства – клочок сырой земли, шахматный павильон с хлипкими стёклами, стая жалких собак и их наставник, обретший черты героя. В темноте Ася прикладывала пальцы к шершавым обоям и чувствовала, что спасена – от себя самой, и от Лёшки, и от всей бессмысленной жизни.
«А ведь, оказывается, я другая! – озарило её уже на самом обрыве в сон. – Я другая, а не та, которая рисует котят, и не та, которая с Лёшкой. Вот в чём дело! Господи, спасибо Тебе, что я другая!» Ей хотелось побежать к Софье и поделиться великим открытием, но, во-первых, сестре не до того, а во-вторых, Лёшка поплёлся бы следом, пристал с расспросами и замял бы, задул, чего доброго, откровение. Нет, будем беречь!
Улыбаясь, Ася перевернулась на спину, и как-то чудно, мерцающей звёздной волной, в аллеи лесопарка вплёлся волжский городок детства. Иные земли, в которые теперь она вхожа! Илья Георгиевич, мы и вас возьмём, даже не переживайте! Может, разыщете там свою Ниночку.
Когда в парке, на орешниковой тропе, Ася сбежала от него, Курт первым делом подумал: ну вот и всё! Однако, превозмогая налёгшую крепко тоску, подтрунил над собой: «Что раскис? Давай! Укрепляй свою дохлую волю к счастью! Всё нормально, только в следующий раз соображай, что ляпаешь!»
В тот вечер, идя по аллее к шоссе, он едва ли не впервые в жизни решил, что имеет право повести себя бесцеремонно.
«Болеслав, простите, что беспокою, – написал он на почту, указанную на визитке. – Я помечтал, как вы мне сказали, и в целом определился, чего бы мне хотелось. Что мне теперь делать? Может, какое-нибудь конкретное задание?»
Он рассчитывал, что ответ придёт завтра или на неделе или не придёт совсем, но оповещение звякнуло в следующую минуту.
