Снимая халат и щурясь на ярчайшее солнце в мутном, не вымытом ещё по весне окне кабинета, Саня припомнил намеченные на сегодня дела и с радостью осознал, что их совсем не много! Первое – забежать к Николаю Артёмовичу – у него день рождения. Коньяк ему захватить из подаренных на 23 февраля – вон их целая батарея. Да, и ещё просил журнал с телепрограммой! И второе – успеть на «собеседование» по поводу крестин.
На днях Саню горячо и со слезами зазвали в крёстные его давние пациенты. Отказаться не удалось. Ребёнок был первый и очень поздний, на него уже не надеялись. Саня работал тогда в поликлинике недалеко от Покровского монастыря и ляпнул просто так, из сочувствия к женщине, расплакавшейся у него в кабинете: а вы сходите к Матроне!
К Матроне сходили – и вот теперь Сане придётся быть крёстным, хотя вовсе он не годится на эту роль. А главное, где бы времени на всё раздобыть!
Значит, на Николая Артёмовича – полчаса, и батюшка – ну, сколько там он будет его собеседовать? Минут пятнадцать? – прикинул Саня, обдумывая предстоящий звонок жене, как вдруг его озарило прекрасной мыслью. Если взять высокий темп, он успеет минут на двадцать забежать домой. За обедом, лицом к лицу, будет проще растолковать Марусе, почему нельзя отменить ни одно, ни другое дело. Само собой, она скорбно закаменеет, и вот тут надо будет пообещать – а главное – выполнить, выполнить! – что к вечеру он вернётся и они вдвоём поедут куда-нибудь погулять. А Леночка? Ну, Леночку к сёстрам, в гости к Серафиме. Что делать!
Уладив таким образом план на ближайшие часы, Саня выбежал из поликлиники. Слепящий свет, не встречая лиственной преграды, валился прямо на землю и закипал в лужах синим огнём. Саня прищурился и, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из страждущих, тут же попался.
– А я боялся, вы уже ушли! – возникая прямо из света, из прозрачного и сияющего, как наливное яблоко, безлистого сквера, приветствовал его Курт.
Несмотря на ужасную спешку, Саня ему обрадовался и отметил, что за последнее время голос Курта окреп, будто его очистили от ржавчины и хорошо смазали, в лице нет прежней бледности, даже волосы ожили и заблестели золотом и медью.
Саня думал иногда о его несостоявшемся самоубийстве и, несмотря на трагическую глупость попытки, видел в ней изнанку чистой души. Да – испугался наказания, но и принять Софьину жертву не захотел, не позволила совесть. А потому, услышав просьбу Курта уделить ему пару минут, с радостью согласился.
Накануне вечером страшным прострелом Курт вспомнил, что так и не нашёл свою «предсмертную» записку с признанием вины. В квартире её не было, а значит, Саня либо Софья взяли её с собой. Вопрос зудел и требовал выяснения. И вот теперь, приноравливаясь к Саниному шагу (Жень, ты прости, ничего, если на бегу? Совсем не успеваю!), он решил спросить напрямик.
– Александр Сергеич, вы извините, что беспокою по пустякам, но разговор не телефонный. Это вы взяли мою объяснительную записку? Если вы – хорошо, я рад. Только порвите и смойте её куда-нибудь, ладно?
Саня, замедляя шаги, полез в карманы пальтишка – и остановился.
– В зимней… – проговорил он и широко распахнутыми глазами, как провинившийся и застигнутый врасплох ребёнок, взглянул на Курта.
– В зимней? – не понимая, но холодея, переспросил тот.
Сойдя с тротуара на жидкую землю сквера и остановившись у скамейки, защищённой, как рвом, непроходимой лужей, Саня перебрал добытые из карманов бумажки – чеки, несколько мелких купюр.
– Да, точно! В зимней куртке! Её Маруся в тот же вечер… нет, на следующий, в стирку… – припоминал он. – Там ещё рукав был кофе залит, и вот, пальто мне выдала на весну.
Курт с тоской поглядел на растрёпанные бумажки и присел на край скамейки, с торца, там, где не было лужи.
– Александр Сергеич, ну кто вас просил её брать?
Оба они понимали: опасения о какой-то постиранной и смытой в трубы бумажке смешны! Даже если и не постирана она и не смыта, а выпала где-нибудь – кому, если не самой Софье и не её ближайшим родственникам, придёт в голову пускать её в дело? И всё равно исчезновение подобного «документа» тревожило.
Совершенно забыв про Марусю, Николая Артёмовича и «собеседование» с отцом Андреем, Саня виновато задумался.
– Я вас разочаровал? – улыбнулся Курт, и что-то дрогнуло, переменилось в его лице. Начиналась буря. – Знаете, я по жизни дико боялся разочаровывать. Меня легонько плечом толкали – я уступал. Мне говорили, что моя музыка для лунатиков, – я соглашался! В общем-то я был кротким, плачущим, нищим духом. Для окончательного блаженства недоставало только тюрьмы – и судьба мне её приготовила. А теперь – да, я пытаюсь выбраться и вернуть себе своё законное место!
Саня, весь развернувшись навстречу, внимательно и тревожно вслушивался в нарастающий бунт.
– Я должен был давно уже быть с Асей, в вашей семье! – продолжал Курт, нисколько не смущаясь своей неурочной исповеди. – Но грубый неуч потребовал дорогу, и я подвинулся. Вот была ключевая ошибка!
– Грубый неуч? – переспросил Саня.
